Я открыл дверь в свою комнату, впуская её первой. Она остановилась на пороге, будто нерешительно, огляделась — её взгляд скользнул по моим книгам, по столу у окна, по креслу, заваленному вещами. Но дольше всего она задержалась на кровати.
Я видел, как в её глазах промелькнула тень сомнения, даже лёгкий испуг, словно мысль «а вдруг он ждёт от меня чего-то, чего я не смогу дать сейчас». И мне стало больно — не от того, что она может отказать, а от того, что она в принципе могла подумать обо мне так, после всего.
— Рин… — позвал я тихо, и она обернулась. Я шагнул ближе, не отпуская её руки. — Я не собираюсь тебя ни к чему принуждать. Мне важно одно — чтобы ты спала сегодня спокойно. Рядом.
Она выдохнула, плечи расслабились, и эта едва заметная дрожь, что держала её с самого ужина, будто на секунду отпустила. Она улыбнулась — устало, бледно, но так искренне, что у меня сжалось сердце.
— Ты иногда слишком много обо мне понимаешь, — прошептала она.
— А ты иногда слишком много скрываешь, — ответил я так же тихо, и, наклонившись, поцеловал её в висок. Её волосы, чуть растрёпанные после всех этих сцен, пахли чем-то простым и домашним, шампунем с едва уловимой сладостью.
Я усадил её на кровать, сам сел рядом. Она села ровно, но я видел, как её ладони невольно сжимаются в кулаки на коленях, будто она ещё не отпустила ту тяжесть, что свалилась на неё. Я осторожно коснулся её пальцев, разжал их, переплёл со своими.
— Она ненавидит меня, — вдруг сказала Рина, глядя в пустоту. Голос её дрогнул. — Родная мать. Ненавидит. Как будто я не человек, а ошибка, которую нужно вычеркнуть.
Я не сразу ответил. Потому что любое моё «нет, это не так» прозвучало бы жалкой ложью. И вместо слов я просто притянул её к себе, обнял крепко, почти жёстко, словно хотел силой удержать её от мысли, что она может быть нежеланной или лишней.
— Пусть ненавидит, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло. — Пусть хоть весь мир встанет против тебя. Я всё равно не отпущу.
Она уткнулась лбом мне в грудь, и я почувствовал, как её дыхание стало частым, горячим. Может быть, она плакала, но я не решился посмотреть — просто гладил её по спине, по волосам, пока её дыхание не стало ровнее.
— Дань… — наконец прошептала она, поднимая на меня глаза. — А если она не отстанет? Если она сделает всё, чтобы мы… не были вместе?
Я коснулся её щеки, провёл большим пальцем по коже, чувствуя, как горячо она пылает.
— Тогда мы сделаем всё, чтобы быть вместе. Я не знаю, каким будет это «всё». Но знаю точно: я выбрал тебя. И не откажусь.
Она снова опустила взгляд, но я видел, как уголки её губ дрогнули. Она улыбнулась, слабой, почти невидимой улыбкой. И этой улыбки мне было достаточно, чтобы понять — мы переживём это.
Я уложил её на кровать, накрыл пледом. Сам лёг рядом, поверх, обнял, прижал к себе, как самое ценное, что есть у меня в жизни. Её дыхание постепенно стало ровным, и через несколько минут я понял, что она заснула, всё ещё держа мою руку.
А я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как тяжесть этого вечера давит на грудь. И клялся себе: не позволю никому — даже её матери — снова довести её до того, чтобы она теряла сознание от боли.
Я лежал, не закрывая глаз, и чувствовал, как каждое дыхание Рины отзывается у меня в груди. Она спала, укрывшись пледом, доверчиво прижавшись ко мне, как будто искала защиты даже во сне. А я — я смотрел в темноту потолка и не мог успокоиться.
Первое, что крутилось в голове — Лиля. Её лицо, её фальшивая, липкая улыбочка, этот голосок, вечно пропитанный ядом и сладкой патокой одновременно. Как же она могла? Подруга — мать её… подруга! Человек, который знал каждую боль Рины, её слёзы после тренировок, её срывы, её страхи, и при этом — пошла и первой же побежала в уши матери. Рассказала так, будто с удовольствием, будто ждала, когда Рину ударят этим. Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. В груди поднялось что-то горячее, злое, едкое. Если бы Лиля сейчас стояла передо мной, я не знаю, сдержался бы или нет. Но точно знаю — я никогда не позволю ей даже приблизиться к Рине. Пусть забудет дорогу к ней, пусть исчезнет из её жизни.
А потом я снова вспоминал лицо Клавдии. Холодное, жестокое, словно высеченное из камня. Это же мать. Родная мать. Я не мог уложить в голове, как можно с таким презрением, с такой ненавистью смотреть на дочь. Ведь Рина — это свет, это целый мир, это девочка, которая умеет быть гордой, дерзкой, упрямой, но вместе с этим такой нежной, ранимой. И её мать — вместо того, чтобы защищать, прижимать к себе, выбрала унижать и ломать. Я злился на неё с каждым вздохом, злился так, что хотелось сорваться с кровати и кричать. И в то же время — мне было страшно. Потому что я понимал: если она захочет, она может ещё долго отравлять жизнь Рине. И вот с этим мне придётся бороться.