Я откинул прядь её волос, ухмыльнувшись:
— Хочешь играть в дерзкую? Тогда держись, детка.
Пальцы грубо вцепились в ткань на её бедре, задирая её выше, чем позволял приличный взгляд, и в её глазах я видел — она не остановит. Её руки скользнули по моим плечам, но я перехватил их, прижав к столешнице, будто говорил: нет, здесь я решаю.
Дыхание стало рваным, в комнате пахло её парфюмом и чем-то ещё — этой самой смесью адреналина и желания, которая всегда сводила меня с ума. Я навис над ней, чувствуя, как её тело поддаётся моим движениям, и в голове было одно — забрать, выжать из неё всё, что она готова отдать, и ещё чуть больше.
Я проверил её так, будто от этого зависела моя жизнь — короткое движение пальцев, и я уже знал, что она готова, что внутри всё горит и зовёт, что это не игра и не кокетство, а чистый, животный голод, совпадающий с моим. Она была влажная до безумия, и в этот момент я понял — она хочет, чтобы я не просто взял её, а разорвал, выжег, чтобы после меня осталась пустота, в которую никто больше не сможет войти.
Шорты слетели с меня одним резким движением, я даже не глянул, куда их бросил. Шаг к шкафчику — я знал, что там лежит то, что мне нужно, ведь всё для таких случаев было продумано заранее. Холодная фольга упаковки на мгновение отрезвила, но только усилила нетерпение. Презерватив раскатался до основания, и я вошёл в неё одним ударом, до упора, так что она выгнулась, вцепившись пальцами в край стола, выпустив из горла резкий, дикий стон, который был слишком громким для приличной девушки и слишком честным для актрисы.
Я не щадил её, каждый мой толчок был как удар кувалды — резкий, глубокий, без права на передышку. Её тело дрожало, мышцы сжимались вокруг меня, но я не снижал темп, наоборот — вбивался сильнее, грубее, ощущая, как мой собственный голод превращается в что-то тёмное и жестокое. Мне не нужно было время, ласки, слова. Мне нужна была власть и насыщение.
Одним движением я вырвался из неё, схватил за талию и развернул спиной ко мне, наклонив так, чтобы её спина изогнулась дугой. Не было смысла спрашивать — я просто взял, так, как хотел, так, как требовало моё тело. Удары становились жёстче, воздух наполнялся звуками наших тел и её прерывистых, срывающихся стонов, которые она даже не пыталась сдержать.
Но в какой-то момент я перестал видеть её. Перед глазами возник образ той, из сна — запах вишнёвого сада, вкус мягких, сочных губ, блеск капель на коже. Я трахал эту девчонку, но в голове держал только ту, призрачную, чужую и родную одновременно.
Она кончила первой — резко, с коротким криком, который сорвался на хрип. Я почувствовал, как её ноги дрожат, как всё внутри сжимается, а через секунду и сам сорвался, вырываясь наружу в короткой вспышке блаженства. Презерватив оказался в мусорном ведре, а я уже натягивал обратно шорты, будто ничего не произошло.
— Это было потрясающе, — выдохнула она, поправляя платье, и её губы скользнули в самодовольной улыбке.
— Можешь идти, — ответил я ровно, даже не глядя.
— Грубо, — фыркнула она, но в голосе слышалась не обида, а странное удовлетворение.
Я остался один. Но пустота внутри никуда не делась. Голод — этот проклятый, прожигающий изнутри голод — только сильнее разрастался, словно я накормил зверя внутри себя, но не насытил его, а лишь раззадорил. Я рухнул на кровать, раскинув руки, уставившись в потолок. Перед глазами всё та же блондинка из сна. Запах, прикосновения, вкус её губ — и полное незнание, кто она.
Что теперь? Перецеловать каждую чёртову блондинку в этом городе, пока не найду ту самую? Или она вообще не существует, а я обречён гоняться за призраком, пока он не сведёт меня с ума?
Кое-как всё-таки вышел из той комнаты, где до сих пор пахло женской кожей, сладким духом и чем-то животным, и побрёл в свою, словно сбрасывая с себя остатки чужого дыхания. Я знал, что у меня ещё куча дел, и если я прямо сейчас не отвлекусь — этот голод, эта бесконечная тяга к блондинке из моих снов снова начнёт раздирать меня изнутри. Вечером мне нужно было заглянуть в салон, а до того — заняться подготовкой к той роли, которую я решил примерить.
Добравшись до своей комнаты, я почти машинально сбросил с себя одежду и ушёл в душ. Горячая вода стекала по спине, размывая усталость и вязкие воспоминания последних часов. Пена смывала запах чужой кожи, но не могла смыть то, что застряло глубже — под кожей, в голове, в крови. Я вытерся длинным серым полотенцем, кинул его в корзину и, не заморачиваясь, накинул на себя простую футболку и джинсы — нейтральный, почти безликий комплект, в котором можно было раствориться в толпе.