Он протянул мне свою футболку и мягкие спортивные шорты, заверив, что позже принесут мою одежду, и что я больше никуда от него не сбегу, потому что теперь я под его защитой. В тот миг он выглядел опасно-прекрасным: взъерошенные рыжие волосы, всё ещё влажные после душа, ярко-зелёные глаза, сияющие азартом и какой-то мужской самоуверенностью, и улыбка — наглая, довольная, хищная. Я не стала спорить — просто оделась быстро, чтобы вырваться хоть на несколько минут, пока он не решил снова меня поймать.
Особняк мэра при дневном свете был совсем другим. Вчера я едва успевала смотреть по сторонам, слишком много всего случалось, слишком много напряжения, а сейчас я шла по коридорам, и меня не покидало ощущение, что в этом доме можно заблудиться. Высокие потолки, витражи, мраморные полы, картины в золочёных рамах — всё это было величественно, но при этом не давило, а скорее окутывало мягким ощущением безопасности.
Я кое-как нашла кухню. Просторная, светлая, с огромными окнами и длинным деревянным столом, накрытым кружевной скатертью. За столом сидела мама Дани, Влада, и что-то чертила в альбоме. Она выглядела спокойно и даже уютно — в домашнем платье пастельного оттенка, волосы собраны в пучок, на носу лёгкие очки. Она заметила меня первой, подняла взгляд и улыбнулась.
— Доброе утро, Владислава… — я запнулась, чувствуя, что не знаю её отчества, и вдруг мне стало неловко.
Она рассмеялась тихо, с теплом:
— Можно просто Влада.
Я налила себе холодной воды, отпила жадно, словно всё ещё смывая жар от утренней «битвы» с её сыном. Села рядом, и её спокойствие как будто передалось мне.
— Как спалось? — спросила она мягко.
— На удивление… без кошмаров, — ответила я честно. И сама удивилась тому, как легко слетели эти слова.
Она снова улыбнулась и протянула мне лист с наброском.
— Как тебе? Я раздумываю, какое тебе платье лучше подойдёт. Мне бы очень хотелось увидеть тебя в качестве модели.
Я посмотрела на рисунок. Это было блестящее, дерзкое платье с множеством деталей. Красивое, но не совсем моё. Я вздохнула и вдруг почувствовала желание не просто отказаться вежливо, а показать — как я это вижу.
— Можно я кое-что поправлю?
Она протянула мне карандаш. И я уже не думала — просто увлеклась.
— Я не очень люблю блеск, — сказала я, стирая рукава. — Мне кажется, плечи и руки лучше оставить открытыми. Это придаст образу лёгкости. Верх — корсет, дерзкий, сексуальный, подчёркивающий изящество тела. Юбку я бы сделала «колокольчиком», выше колен, чтобы ноги выглядели длиннее, но при этом это не выглядело бы вульгарно.
Я рисовала и говорила, будто забыв, что рядом сидит мама Даниила, будто я снова вернулась в то состояние, когда придумывала образы ради себя, ради ощущения свободы.
— Вместо излишнего блеска можно добавить кружева, или же тонкие линии из бусин, создающих орнамент. А ещё я думаю… — я уже увлеклась окончательно, дорисовывая линии — можно соединить верх и низ кружевом, которое ляжет на кожу живота, закрепив всё на тонких металлических колечках. Тогда получится и праздничный вариант, и повседневный костюм: корсет и юбка. Это будет смотреться современно, дерзко и при этом стильно.
Я протянула ей исправленный эскиз. Она смотрела на него долго, с каким-то неподдельным восхищением.
— Риночка… — сказала она тихо. — У тебя есть талант. Я даже не ожидала. Это не просто поправки, это абсолютно новый образ. И он… живой.
Я уже собиралась что-то ответить, когда послышались шаги. Мужские голоса — один низкий, уверенный, другой более молодой, но не менее властный. В кухню вошёл отец Дании, высокий, статный, и сам рыжий тролль, всё ещё с влажными волосами и сияющей наглой улыбкой.
Даня подошёл к матери первым, поцеловал её в макушку, потом — меня в висок. И это так естественно прозвучало в его движениях, будто я была частью этой семьи всегда.
— Чем вы тут занимаетесь? — спросил отец Дани, разглядывая нас.
— Коля, — улыбнулась Влада, — Риночка мне такой красивый дизайн создала, прямо под себя.
— Покажите, — сказал Даня, и, не дожидаясь разрешения, забрал лист из маминых рук.
Даня держал лист перед собой, разглядывая каждую линию, будто впервые в жизни увидел бумагу и карандаш. Его взгляд был странным: слишком сосредоточенным для него, слишком серьёзным. Даже его вечная наглая ухмылка исчезла, уступив место чему-то другому. Я уже начинала нервничать.
— Ну… что? — спросила я тихо, чувствуя, как предательски краснею.
Он поднял на меня свои глаза, и в них было что-то, от чего по коже пробежали мурашки.