Влада мягко улыбнулась:
— Антонина Павловна оставила там фруктовый салат для Рины и свежие горячие тосты. Влад сказала, что ты предпочитаешь на завтрак что-то лёгкое. — Она повернулась ко мне, и в её голосе было столько участия, словно она знала мои привычки лучше меня самой. — А тебе, Данька, она специально пожарила отбивные с картошкой.
— Обожаю вас, родители, — сказал он, и на мгновение в его голосе прозвучала настоящая нежность.
Передо мной появилась кружка с кофе — слишком дорогим по запаху, насыщенным, с горькой кислинкой элитных зёрен. Я осторожно пригубила и почувствовала, как тепло пробежало по горлу. Даня сам поставил передо мной тарелку: тосты, фруктовый салат — яркие кусочки ананаса, клубники, винограда. Всё выглядело как картинка из журнала. А сам он налёг на картошку с отбивными так жадно, будто неделю не ел.
Я смотрела на него, и в голове мелькнула мысль: если мы когда-нибудь будем жить вместе, придётся готовить ему кастрюлями. С его-то аппетитом он будет сметать всё за минуту. Эта мысль почему-то не пугала меня. Даже наоборот — в ней было что-то тёплое, уютное, домашнее.
— Какие у вас планы на сегодня? — спросил отец Дани.
Его голос был спокойный, бархатный, но в нём звучала та властность, что отличает людей, привыкших руководить.
Даня отложил вилку и сказал:
— Надо разобраться с вещами Рины для начала, а то завтра в университет нам. Всё-таки до конца года осталось две недели. Покажу Рине наш особняк, а то потеряется ещё. Свожу в сад.
Я хотела возразить, что всё это не так уж важно, что мне неудобно их нагружать своими проблемами, но Николай спокойно добавил:
— Ну с вещами мы уже разобрались. Влад с моими людьми поехал домой за вещами Рины.
Я замерла. Они уже сделали это. Пока я сидела здесь и спорила с Данькой о платьях, пока пила кофе и думала о глупостях — они решили за меня то, что казалось мне огромной проблемой. Внутри защемило: мне было одновременно и неловко, и бесконечно благодарно.
— А где Танька и Макс? — Даня прервал мои мысли. — Егор тоже поехал с Владом?
— У Таньки ночью схватки начались, — сказала Влада. — Вы все проспали. А Егору срочно нужно было ехать домой, Влад его подбросил.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Схватки… ребёнок… прямо сейчас… Мир словно качнулся. И в то же время меня тронула эта странная, невероятная вовлечённость семьи Дани — они знали всё, заботились о каждом, решали проблемы ещё до того, как они становились катастрофой. Это был другой мир.
Мы неторопливо доели завтрак. Вкус кофе ещё держался на языке, а сладость фруктов смешивалась с лёгкой горчинкой, будто напоминая, что этот день будет чем-то особенным. Даня расправился со своей тарелкой в привычном тролльем стиле — так, будто еда исчезала сама собой. Он вытер губы салфеткой и, бросив на меня искосый взгляд, встал.
— Пошли, эльф, — протянул он, словно я должна была уже догадаться, куда именно.
Я только удивлённо подняла брови, но он не дал мне возразить — взял за руку, и мы вышли во двор.
На дворе стоял конец апреля. Тепло уже было не хрупким, ранним, как в марте, а каким-то настоящим, обволакивающим. Солнце мягко касалось кожи, щекотало щеки и плечи, воздух был наполнен ароматами молодой травы, влажной земли и первых цветов. В саду уже цвели яблони — нежные бело-розовые лепестки дрожали на ветру, а над ними жужжали пчёлы. Всё выглядело так спокойно и правильно, что я на секунду забыла обо всём, просто вдохнула полной грудью.
— Красиво… — выдохнула я.
— Красиво, — согласился Даня, но когда я обернулась, он смотрел не на сад. Его глаза цепко, хищно скользили по мне — от волос, которые солнце делало ещё более светлыми, до губ, до тонкой ткани на плечах, которую я наивно надела, думая, что она скроет меня.
Он шагнул ближе.
— Знаешь, эльф, — его голос стал низким, вкрадчивым, — мне всё равно на яблони и цветочки. Весь сад меркнет рядом с тобой.
Я фыркнула, хотя сердце уже билось быстрее.
— Тролль, ты неисправим.
Он усмехнулся и вдруг толкнул меня к стволу яблони. Не сильно, но достаточно, чтобы дыхание перехватило. Его ладони обхватили мои запястья, прижимая их к коре, и он склонился так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своей шее.
— Исправлять меня поздно, — прошептал он, — да и ты сама этого не хочешь.
Его губы скользнули по коже у самого уха, а я задохнулась от внезапного жара, расползающегося по телу. Я отчаянно пыталась сохранить разум: вокруг дом, сад, где-то неподалёку ходят люди.
— Даня… мы же на улице… — выдавила я, но это прозвучало больше как мольба, чем протест.
Он тихо рассмеялся, грубо, низко, и этот смех отозвался во мне сладкой дрожью.