— Так ещё интереснее, эльф. Ты же любишь, когда на грани?
Его рука скользнула по моей талии, чуть ниже, пальцы жгли через ткань. Я пыталась вывернуться, но на самом деле больше пряталась от самой себя — от того, как быстро и сильно он меня заводил.
— Ты с ума сошёл, — прошипела я, сжимая зубы, — нас увидят.
Он ещё ближе прижался, его губы прошли по шее к ключице, он прикусил кожу так, что я зашипела от боли, перемешанной с наслаждением.
— Пусть видят, — выдохнул он, и в его голосе было столько дерзкой пошлости, что у меня подкосились ноги. — Пусть знают, чья ты.
Я задыхалась от его слов, от его наглости, от того, как легко он превращал меня в огонь. И ненавидела, и жаждала его одновременно.
Даня всё-таки отстранился, но сделал это так, будто позволял мне лишь маленькую передышку — не свободу, а всего лишь затишье перед новой бурей. Его пальцы ещё мгновение держали мои запястья, сильные и горячие, потом мягко отпустили, но сам он не отдалился — только сменил хватку на мой локоть и повёл дальше по садовой дорожке. Я шла за ним почти послушно, хотя внутри всё ещё бушевала смесь возмущения и сладкого томления. Сердце билось слишком быстро, губы были припухшими и жгли, как после ожога, а каждый шаг отзывался в теле нежной дрожью, словно я всё ещё ощущала его касания.
Мы вышли к беседке, спрятанной между яблонями и старыми липами, и я застыла. Она и правда выглядела, словно её вырезали из сказки: изящные резные колонны, покрытые тёплым золотистым лаком, лёгкая кровля, оплетённая молодыми побегами винограда, ещё без листьев, но уже обещавшими к лету зелёный купол тени. На полу лежали тонкие доски, отполированные временем и шагами, и пахло здесь древесиной, влажной землёй и первым весенним теплом.
А вид… Вид с беседки поражал. Аллеи уходили в разные стороны, словно лучи солнца, обсаженные аккуратными кустами и едва распустившимися тюльпанами. За ними открывалось поле, мягкое, сочное, покрытое молодой травой, и ветер пробегал по нему волнами. Дальше, на горизонте, блестела вода пруда — гладкая, как зеркало, и в ней отражалось уходящее к закату солнце. Его лучи заливали всё вокруг густым золотом, превращая ветви яблонь в облака из розовых и белых лепестков. От каждого дуновения ветер подхватывал лепестки и бросал их в воздух, и они кружились в воздухе, как нежный розовый снег. А за всем этим, будто на другой картине, виднелись крыши города — маленькие, игрушечные, с тонкими дымками над трубами.
Я вдохнула полной грудью, закрыла глаза, пытаясь сохранить эту красоту внутри себя, спрятать её глубоко, чтобы хоть на секунду вырваться из хаоса последних дней.
— Здесь так спокойно… — прошептала я, позволив себе слабую улыбку.
Но стоило открыть глаза, мир снова перевернулся. Даня уже стоял слишком близко. Его руки упирались в перила позади меня, с обеих сторон, и я оказалась словно пойманная в клетку, замкнутая внутри его тела, внутри его силы, из которой не было выхода. Его лицо было рядом, настолько близко, что я ощущала его дыхание на своей щеке, на шее. Его глаза горели хищным голодом, и я поняла: он не отступил, он лишь выбрал новое место для своей охоты.
— Спокойно? — его голос был низким, густым, с лёгкой хрипотцой, и каждое слово будто тянуло из меня воздух. — Не думаю, что у тебя получится сохранить спокойствие здесь.
Он склонился ниже, и его губы прошлись вдоль моей щеки, задержались у шеи, оставляя влажный горячий след, будто клеймо. Я вцепилась пальцами в его плечи — сильные, твёрдые, напряжённые — и почувствовала, как он дрожит от желания, как сдерживает себя из последних сил.
— Даня… — попыталась возразить я, но голос сорвался, предательски мягкий, беззащитный. — Это же… здесь…
— Именно здесь, — перебил он, прикусив мочку моего уха так резко, что у меня вырвался тихий стон. Его смех прозвучал в самое ухо — низкий, довольный, дразнящий. — Здесь никого нет. Здесь только я и ты.
Его ладонь легла на мою талию, горячая, тяжёлая, уверенная, вторая скользнула ниже, к бёдрам, и я почувствовала, как внутри всё сжалось от предвкушения. Он прижал меня к перилам беседки, грубо, без малейшей жалости, так что наши тела слились в одно. Между нами не осталось ни единого миллиметра воздуха.
— Эльф, ты даже не представляешь, как сильно я хочу тебя сейчас, — прошипел он прямо в мои губы, и дыхание его обожгло. — И я не собираюсь ждать.
Его поцелуй обрушился на меня жадно, грубо, властно, как удар. Я знала, что должна остановить его, что всё это безумие, что кто-то может увидеть, что я потеряю себя окончательно — но каждая клеточка тела уже предала меня, требуя его так же сильно, как воздуха.