Его поцелуи становились всё глубже, всё жаднее, он словно хотел выжечь на мне своё имя, оставить отпечатки, которые уже никто не сможет стереть. Я попыталась оттолкнуть его, но мои руки лишь сильнее вцепились в его плечи — так предательски, будто тело само знало, что никакого «нет» на самом деле нет.
— Даня… нельзя… — я прошептала, и даже сама услышала, насколько слабо это прозвучало. Не как протест, а как жалкая попытка удержать хоть крошку здравого смысла.
— Нельзя? — он усмехнулся, его дыхание обожгло мои губы. — Ты сама вся дрожишь, эльф. Скажи честно — ты хочешь, чтобы я остановился?
Я не ответила. Потому что ответ был очевиден, и он это знал. Я ненавидела его за то, что он видел меня насквозь.
Его ладонь скользнула выше по моему бедру, наглая, грубая, и я вскинулась, задыхаясь, но он лишь сильнее прижал меня к перилам.
— Вот так, — прошипел он мне в ухо, прикусывая его так, что у меня вырвался ещё один стон. — Ты моя. И здесь, и везде. Я не отпущу.
Я зажмурилась, пытаясь сопротивляться этому жару, но в груди рвалось пламя. Его рука уже не спрашивала разрешения — она брала, как и всё остальное в нём: уверенность, сила, дерзость. И я, чёрт возьми, горела от этого.
— Ты… сволочь… — прошипела я, уткнувшись ему в шею, вдыхая его запах — пряный, резкий, такой, от которого кружилась голова.
— Знаю, — он усмехнулся, его губы скользнули к моим ключицам, оставляя там горячие, жадные поцелуи. — Но это не мешает тебе стонать от моей сволочности.
Он уже почти сорвал с меня остатки самообладания, и в беседке, среди золотого света заката и розовых лепестков яблони, я почувствовала, как теряю последние силы сопротивляться. Ветер играл в моих волосах, лепестки кружились вокруг нас, а он, рыжий тролль, дикий и ненасытный, упрямо добивался своего, сжимая меня так, будто боялся отпустить хоть на секунду.
Я билась между желанием и ненавистью, между тем, чтобы оттолкнуть его, и тем, чтобы утонуть в нём полностью. И чем сильнее я злилась, тем ярче вспыхивало желание.
— Даня… — прошептала я почти срывающимся голосом. — Ты сводишь меня с ума…
— Отлично, — его глаза вспыхнули, он прижал меня так, что воздух вырвался из лёгких. — Потому что я хочу, чтобы ты была без ума только от меня.
И в этот миг я поняла — он не остановится. И, возможно, я сама не хочу, чтобы он остановился.
Его рука скользнула выше, и я ахнула, вцепившись ногтями в его спину, будто пытаясь остановить — но на самом деле лишь сильнее подталкивая его к себе. Он чувствовал это, чувствовал моё предательство самой себе, и улыбался своей дьявольской улыбкой.
— Чувствуешь, эльф? — его голос был низким, хриплым, будто вырванным прямо из глубины груди. — Твоё тело уже орёт мне «да», а ты всё ещё пытаешься строить из себя недотрогу.
Он развязал шорты и стянул их резко, как будто ему не терпелось, резко поднял меня, усадив на перила, мои колени раздвинулись, и он встал между ними, заставляя меня раскрыться перед ним полностью. Я задыхалась, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется наружу.
— Здесь… Даня… вдруг кто-то… — последние слова сорвались с губ шёпотом, полным страха и одновременно сладкого ожидания.
— Здесь никого нет, кроме нас, — отрезал он, целуя меня так, что мир перестал существовать. Его руки держали мои бёдра, пальцы вжимались в кожу, оставляя синяки, и я знала, что потом буду проклинать его за эту жёсткость. Но сейчас — я тонула в ней.
Его дыхание было горячим, его движения — резкими, его слова — дерзкими.
— Ты моя. Только моя. Я хочу, чтобы весь сад знал, как ты кричишь, когда я беру тебя.
— Замолчи… — простонала я, уткнувшись лбом ему в плечо, чувствуя, как огонь внутри расползается всё сильнее.
— Нет, — прошипел он, снова и снова целуя мою шею, спускаясь ниже. — Я хочу слышать, как ты стонешь. Хочу, чтобы у тебя не осталось сил даже ругаться на меня.
Я ненавидела его. Ненавидела за то, что каждое его пошлое слово, каждый резкий жест разрывал мои последние барьеры, и тело отзывалось на него с предательской жадностью.
— Даня… — выдохнула я, чувствуя, как теряю контроль окончательно.
— Ну же, эльф, — он грубо прикусил мою нижнюю губу, его пальцы дерзко и уверенно проникали всё глубже, заставляя меня извиваться, прижиматься к нему сильнее. — Признайся, ты же сама хочешь меня, тебе же нравится это безумие.
— Ты… ублюдок… — простонала я, но голос дрогнул, и это прозвучало не как оскорбление, а как отчаянное признание.
Он засмеялся тихо, низко, и этот смех только сильнее заводил.
— Да. Я ублюдок. Но я твой ублюдок.
И в следующее мгновение он вошёл в меня резко, жёстко, не давая времени привыкнуть, не оставляя ни единого шанса на спасение. Я вскрикнула, сжалась, но он только сильнее прижал меня к себе, его движения были требовательными, грубыми, словно он хотел доказать, что ни один сантиметр меня не принадлежит никому, кроме него.