— Даня… чёрт… — я выгибалась, билась между желанием и злостью, между наслаждением и ненавистью.
— Да, вот так… — он прошипел мне прямо в губы. — Кричи, эльф. Я хочу, чтобы весь сад знал, кому ты принадлежишь.
Каждый толчок выбивал из меня воздух, каждый его поцелуй жёг сильнее солнца, каждый стон рвался с губ, несмотря на то, что я пыталась их прикусить. Но он всё равно вырывал их из меня, снова и снова, не оставляя мне ни малейшего шанса на сопротивление.
Он двигался во мне всё сильнее, жёстко, будто хотел вбить в меня каждую крупицу своей силы, и я чувствовала, как перила беседки дрожат под нашим ритмом. Воздух вокруг был тяжёлым от запаха весенних яблонь и нашей страсти, и казалось, что даже сад замер, слушая, как я срываюсь на стон за стоном.
— Тише… — прошептала я, но он только рассмеялся, низко, хрипло, и прижал меня крепче.
— Нет, эльф, — его зубы впились в мою шею, оставляя след, от которого по телу побежали мурашки. — Я хочу, чтобы ты кричала. Хочу, чтобы ты визжала от того, как я трахаю тебя прямо здесь.
— Ты больной… — простонала я, но бёдра предали меня, подались ему навстречу, и он понял, что я уже не могу остановиться.
— Да, больной тобой, — выдохнул он в мои губы и толкнулся так глубоко, что у меня из груди сорвался крик, и я вцепилась ногтями в его плечи, оставляя алые полосы. — И я сделаю так, чтобы ты никогда больше не смогла забыть, кому принадлежишь.
Я задыхалась, мои мысли путались, всё вокруг расплывалось — только он, его жаркое тело, его пошлый, грубый голос, его безумный напор. Он наклонился ближе, задыхаясь вместе со мной:
— Ты моя… слышишь? Только моя… я хочу, чтобы твои стоны звенели у тебя в ушах каждый раз, когда кто-то другой посмотрит на тебя.
— Чёрт, Даня… — я выгнулась, прижимаясь к нему, и во мне что-то оборвалось — накрыла волна, такая мощная, что я закричала, уткнувшись лицом ему в шею, и даже не пыталась больше сдерживаться.
— Вот так… вот так, эльф… — он рычал, ускоряясь, пока и его не накрыло. Он кончил во мне резко, дерзко, не сдерживаясь, и меня захлестнула смесь наслаждения и ярости.
— Ты… ты даже… — я задыхалась, ощущая, как его тепло разливается внутри. — Ты даже не подумал спросить…
А он только усмехнулся, прижимая меня к себе сильнее, так что я не могла вырваться. Его глаза сверкали безумием и довольством.
— Мне не нужно спрашивать, эльф, — сказал он с наглой ухмылкой. — Твоё тело отвечает за тебя.
— Ты сволочь… — прорычала я, всё ещё дрожа от только что пережитой волны.
— Возможно, — он прикусил мою нижнюю губу, облизал её и засмеялся. — Но я твоя сволочь. И я ещё не закончил.
Я едва удерживалась на ногах — колени ватные, дыхание срывается, на коже ещё стоит жар его ладоней, — пока натягивала его шорты, затягивала шнурок туже, чем нужно, будто ткань могла стать забралом от его ненасытного взгляда; он, развалившись на лавке беседки, лениво скользил по мне глазами, с той опасной, самодовольной оценкой, от которой хотелось одновременно закатить глаза и… провалиться обратно в его объятия. Но в доме — глухо, как раскат грома, — рванула чья-то ругань, такая знакомая, режущая, и мы обменялись коротким взглядом.
— Это что? — спросила я, чувствуя, как внутри сразу перехлёстывает не то тревога, не то усталость.
— Не знаю. Пошли, блондинка, посмотрим, — спокойно ответил Даня, поднимаясь и, как всегда, уверенно беря меня за руку, будто между нами натянут канат, и если он отпустит — я сорвусь.
Мы шагали по гравию, мимо аккуратных клумб; запах мокрой травы и яблоневого цвета тянулся за нами до парадного крыльца; в холле блестели полированные перила и мраморная плитка, и этот светский, спокойный блеск контрастировал с голосом моей матери, леденящим, повелительным, как хлыст. В гостиной сидели Влад и отец — оба сдержанные, настороженные; напротив — мама Дани и Николай, холодно-вежливые, но уже в боевом равновесии. И Клавдия, моя мать, — прямая, как стрела, в идеально сидящем жакете, с тонкими губами, сжатыми в линию, — громила воздух словами.
— А вот и блудная дочь вернулась. Нагулялась? Домой. Быстро, — бросила она, и каждое слово звенело, как упавший на камень нож.
— Не поеду я с тобой никуда, — сказала я, чувствуя, как в груди поднимается тот старый, давно знакомый холод — не страх даже, а привычка защищаться.
— Ты сама слышала, Клава, твоя дочь не хочет ехать, — вполне мягко, но твёрдо заметила Владислава.