— Я у шлюхи мнение не спрашивала. Давай, домой, — отрезала мать, и у меня на секунду потемнело в глазах — не от обиды, от чистой, рациональной злости: так о дочери не говорят нигде, ни при каких обстоятельствах.
— Мам, перегибаешь. Не надо таким тоном говорить с Риной, — тихо, но жёстко сказал Влад, откидываясь вперёд, ладонью касаясь столешницы — знак: стоп.
— С Октябриной надо именно так говорить, — отчеканила она, и я видела, как у отца дёрнулся висок, а пальцы сцепились сильнее.
— Дамочка, вы походу забыли, где вы находитесь, — голос Дани звучал низко, спокойно, но отточенно, как лезвие. — Так я вам напомню: вы на территории Соловьёвых, в доме мэра. Если моя девушка не хочет, она не поедет с вами. А вам бы стоило поубавить свой нрав и действительно порадоваться тому, какая у вас дочь.
— Ну удиви, — усмехнулась мать и скрестила руки. — Какая у меня дочь? Истеричка? Шлюха? Официантка? Учится на какого-то дизайнера интерьера? Она всегда должна была быть первой: гимнастка, отличница.
— Вы хоть знаете, через что ваша дочь прошла? — Даня даже не повысил голос, он будто разложил мои годы на стол, пункт за пунктом. — Да, моя девушка не ангел, но всему можно найти объяснение, если уметь слушать. Ваша дочь — самый замечательный человек. И у меня в голове не укладывается, как можно пытаться купить любовь ребёнку. Ей нужны были родители в восемнадцать лет, а тогда рядом был только Влад. Где были вы, когда ваша дочь винила себя в смерти близкого человека? Когда она закрылась от мира, и жила как робот? Когда ваша дочь лежала после аварии в больнице? Когда месяцами была на дне? Я вам скажу — на раскопках. Мои родители попросили врачей держать нас в курсе, нашли лучшего психотерапевта, дали яхту, чтобы вытащить Рину из тьмы. Где были вы?
В комнате зависла тишина — неровная, пульсирующая; мать то открывала рот, то закрывала, подбородок дрогнул, но глаза — острые, упрямые — сверкнули.
— Что ты мелешь, щенок? — выговорила она наконец, и в этом слове было всё: статус, обида, привычка подавлять.
— Правду, — отрезал он. — Ту, которую Рина носит в себе и не говорит вам годами. Да, Рина вела интересную жизнь. И что? Я — тоже. Но я был её первым. И я останусь — тем, кому она доверилась, кому открыла сердце.
— Дочка, это правда? — отец повернулся ко мне; его карие глаза — мои глаза — блеснули, и я одновременно сжалась и потянулась к нему: он не заслуживал боли, но правда уже стояла в середине комнаты, как стол.
— Правда, — сказала я, и голос мой был не громким, но очень ровным.
Отец опустил взгляд, провёл ладонью по лицу; во мне болезненно отозвалось: он всю жизнь ходил по струне матери, и сейчас ему хотелось сделать шаг в сторону, но он не умел.
— Клава, вместо того чтобы ездить на свои поиски и раскопки, лучше бы ты задумалась о детях, — мягко, без крика, сказала Владислава. — Но девочку я тебе не отдам.
— Да что вы понимаете? — мать фыркнула, повела плечом; у неё всегда было это движение — знак, что она собирается давить дальше.
И вот тут я поднялась — медленно, чувствуя, как под босыми ступнями упруго пружинит ковёр, как горячая ладонь Дани ложится мне на поясницу — поддержка, не поводок; я вышла на середину, между ними всеми, и вдруг ясно увидела каждую деталь: как у Влада чуть дрожит угол рта — он зол и держится; как у отца сухие пальцы сжаты в замок; как Николай смотрит спокойно, но в зрачках — предупреждение; как у мамы Дани дрожит ресница — она тревожится за меня. И я вдохнула — так глубоко, как только смогла — и заговорила.
— Я понимаю, — сказала я, и каждое слово выстраивало мне новую спину, ту, которая не гнётся. — Понимаю, что вы привыкли командовать. Понимаю, что вы видели мой путь одним — бесконечные тренировки, первые места, удобная дочь-победитель. Понимаю, что так легче любить — результат, а не живого человека. Но это — больше не работает. Я не вещь. Я не проект. Я не медаль на чьей-то полке.
Она прищурилась, и я продолжила, уже не останавливаясь:
— Когда умерла Эшли, — слово сорвалось и кольнуло, но я не отвела взгляда, — вам было некогда. Когда я лежала с пустой головой и хотела исчезнуть, у вас был сезон. Когда меня вытаскивали — не вы. И сейчас ты пришла и называешь меня словами, которые в нормальном мире мать не говорит. Ты не спросила ни разу «какого тебе?» — вы приказали: «домой». Но я выросла. И дом — там, где меня любят. Здесь. Со мной — мой брат. Со мной — человек, который оказался рядом тогда, когда у меня, казалось, ничего не осталось. Со мной — я сама.
— Это упрямство, — выдохнула она, но голос чуть дрогнул, и я впервые за долгое время увидела в её глазах — трещину.
— Это границы, — ответила я. — И уважение к себе. Ты можешь злиться, можешь не принимать мои решения, можешь восхищаться моими победами и презирать мои ошибки — твоё право. Но у тебя нет права оскорблять меня в доме людей, которые ко мне относятся с достоинством. И уж точно у тебя нет права меня забирать. Я остаюсь здесь. И если ты сделаешь шаг ко мне с приказом — этим закончится наш разговор надолго.