Я замолчала, и воздух звякнул, как стекло. Влад придвинулся ближе, касаясь моего плеча; Даня стоял за моей спиной — тёплый, как стена; Николай тихо отодвинул стул, стал, будто невзначай, так, чтобы за моей линией оказалось больше пространства; Владислава поднялась, не подходя, но сияя глазами: «молодец».
Отец вздохнул и наконец произнёс то, что, кажется, копилось в нём годы:
— Клава… хватит. Ты перегнула. — Он посмотрел на меня и тихо добавил: — Прости.
Мать улыбнулась — сухо, безрадостно.
— Значит, ты выбираешь их, а не семью? — спросила, и в голосе было старое, глубинное непонимание.
— Я выбираю себя, — ответила я. — И тех, кто рядом со мной — не по фамилии, а по делам.
Она вскинула подбородок, будто собиралась ещё ударить словом, но ровный голос Николая мягко, вежливо, без нажима поставил точку:
— В моём доме есть простое правило: у нас не кричат и не унижают. Хотите — возвращайтесь завтра, спокойно, без оскорблений. Не хотите — охрана проводит вас к машине.
Мать огляделась — медленно, словно прикидывая расклад сил; в её лице застыло уязвлённое достоинство. Она ничего не сказала. Развернулась — слишком быстрым, почти резким движением — и пошла к выходу. Отец задержался на полшага, вернулся, поцеловал Влада в висок, меня — в щёку, тихо шепнул «держись» и ушёл за ней.
В гостиной стало тихо — так, что слышно было, как часы на камине отмеряют секунды, как щёлкнул где-то в коридоре выключатель. Я стояла и чувствовала: ноги подрагивают, ладони вспотели, в горле — привкус железа; но под этим — странное, новое ощущение ровной земли под ступнями.
— Рин, — сказал Влад и обнял меня со всей дурацкой, братской силой, — пожалуйста, не обращай на неё внимания. Ты у меня одна, и самая замечательная сестренка.
— И у меня, — шепнул Даня, и в его голосе было не победное «я-же-говорил», а тёплое, глубокое «я рядом».
— Антонина Павловна, воды, — попросила Владислава, и через минуту в моих руках оказалась прохладная стеклянная бутылка, ладони охотно впились в холод.
Я сделала глоток, ещё один, прочистила горло и вдруг — странно, почти нелепо — засмеялась, сама удивляясь своему смеху.
— Что? — перепугался Влад.
— Ничего, — покачала головой. — Просто впервые за много лет я сказала ей всё, как есть. И не развалилась.
— Потому что ты сильная, — ответила Владислава.
— Потому что ты — не одна, — добавил Николай.
Я кивнула. Подошла к Дане — он распахнул руки, и я уткнулась лбом ему в ключицу; его сердце билось спокойно, уверенно. Он наклонился к моему уху:
— Горжусь тобой, эльф.
— И всё равно бесишь, — прошептала я, не удержалась.
— Это взаимно, — усмехнулся он, — но ты моя. И точка.
Я закрыла глаза, позволяя себе роскошь — просто стоять, дышать и наконец не оправдываться ни перед кем. Вечер, казалось, на секунду задержал шаг; яблони за окнами колыхнулись от лёгкого ветра, и пахнуло садом — свежим, живым, нашим.
Chapter 21
Даниил.
Никогда в жизни я бы не подумал, что каких-то семь дней способны перевернуть всё моё восприятие мира и подарить мне ощущение, будто я наконец-то живу так, как всегда должен был жить, будто я дышал все эти годы вполсилы, а только рядом с ней смог вдохнуть полной грудью. Эта чертовская блондинка, этот мой маленький эльф — сделала меня самым счастливым человеком, и я почти боялся это признать самому себе, потому что счастье слишком хрупкое, слишком зыбкое, а я не привык доверять судьбе.
Мы катались на катке, хотя точнее сказать — она каталась, а я в лучшем случае изображал нечто среднее между неуклюжей коровой и старым шкафом на скользком полу. Я всегда считал, что у меня всё получается, что я достаточно талантлив, чтобы хотя бы выглядеть достойно в любом деле. Но лёд беспощаден, он сразу показал мне моё место. Я скользил, падал, цеплялся за бортик, и только смех Рины, её рука, которая никогда не отпускала мою, спасали меня от унижения. Она держала меня уверенно и легко, будто вела меня за собой по льду, и в её глазах не было ни капли насмешки — только поддержка и тёплый блеск. Её поцелуи, лёгкие, почти украденные между моими падениями, были для меня дороже любых медалей. А когда она, несмотря на запреты врачей, закрутилась в своём безумном трюке, показав ту самую грацию гимнастки, ту хищную красоту, которой всегда восхищались, я понял, что она создана, чтобы побеждать законы притяжения, и что я навсегда останусь пленником её силы.