Мы заходили в маленький ресторанчик итальянской кухни — уютное место, где воздух пах травами, сыром и чем-то домашним, а Рина, как обычно, умудрилась устроить скандал. Причиной послужила официантка, которая, по её мнению, слишком явно пыталась зацепить мой взгляд. Ох, как мой эльф зажёг. Её голос звенел, её глаза метали молнии, она резко жестикулировала, и весь зал повернулся в нашу сторону. Но мне было чертовски приятно — в этой ревности не было ничего от истерики, это было её собственничество, её демонстрация того, что я — её, и только её. И я поймал себя на мысли, что горжусь этим криком, горжусь тем, что она готова драться даже с миром, лишь бы никто не пытался отобрать её «тролля».
Вечера были особенными. Мы собирались в гостиной, где камин разбрасывал мягкие тени на стены, и играли в настольные игры. Влад всегда выигрывал в карты, эта его хитрая ухмылка выводила меня из себя, а Рина каждый раз громко торжествовала, побеждая в «Монополию». Её смех, звонкий, искренний, наполнял весь дом, и даже родители заражались этим звуком. Мама смотрела на неё с нежностью, такой, какой она смотрела на Макса, когда принимала его как часть нашей семьи. Отец вёл себя спокойно, но я видел, как он иногда задерживает взгляд на Рине, как будто оценивает её стойкость, её характер, и каждый раз одобрительно кивает. А когда даже Макс с Танькой и их сыном присоединились к нашим играм, я понял, что Рина стала частью этого круга, нашей семьи, и что без неё уже невозможно представить наш дом.
Я ловил её движения, её улыбки, её морщинку на лбу, когда она сосредоточенно считала очки, и понимал: я пропал. В такие моменты я смотрел на неё и думал, что мне нужно намного больше, чем просто эти вечера — мне нужна вся её жизнь, каждый её день, каждое её утро рядом со мной.
Университет теперь казался чем-то посторонним, пустым шумом на фоне этой нашей маленькой вселенной. Я оставался в маске — этот «ботаник» в очках, сдержанный, умный, будто не имеющий ничего общего с тем настоящим мной, которого знала только она. Но рядом с Риной я больше не испытывал раздражения от этого двуличия. Она умела принимать обе мои стороны — и «ботаника», и того, кем я был в реальности. Для неё не имело значения, что обо мне шептались одногруппники, какие маски я надевал. Она смеялась надо мной, поддевала, иногда нарочно подлила масла в огонь, чтобы посмотреть, как я буду выкручиваться в «роли». Но в её глазах я всегда видел одно: ей нужен не образ, не роль, не маска. Ей нужен я.
Новый день начинался так, будто и сам воздух был пропитан её запахом — сладким, свежим, таким неповторимым, что я готов был вдыхать его каждую секунду. Утро снова принадлежало не только нам, но именно оно стало самым главным для меня — потому что я провозился с её волосами, с этим бесконечным, тяжёлым, шелковистым золотым водопадом, который спадает ей до самой спины и ниже, до тонкой талии и ещё дальше, и каждый раз, когда я запускал в них пальцы, мне казалось, будто я касаюсь самой роскоши, созданной только для меня. Я плёл французскую косу, вспоминая, как когда-то подростком, по-секрету от всех, заплетал волосы матери, сидя рядом на диване, стараясь угадать, как переплетаются пряди, чтобы получилось красиво. Вспоминал Таньку, с её густыми, но более короткими волосами — она смеялась, когда я путался, а я всё равно продолжал, потому что мне нравилось чувствовать их мягкость. Но всё это было ничто рядом с тем, что сейчас я держал в руках волосы Рины, густые, тяжёлые, настоящие, такие, что стоило одной пряди соскользнуть по моим пальцам — и меня будто током било от осознания, что это моё.
Когда я закончил, заправив косу в низкий пучок, оставив часть её волос свободно струиться сзади, я смотрел на результат и понимал — передо мной ангел, мой ангел, мой светлый демон, который сводит с ума каждое мгновение. Она пищала от радости, смеялась, поворачивала голову, стараясь разглядеть, и я едва сдерживался, чтобы не прижать её к стене и не разорвать весь этот костюм к чёрту, потому что она была совершенством. Даже мама, моя идеальная, внимательная мама, похвалила меня, коснувшись плеча, а Рина сияла ещё сильнее, будто её одобрение значило для неё половину мира. Влад тоже усмехнулся, хлопнул меня по спине и сказал: «Красиво сделал, Дэн». И я впервые поймал себя на мысли, что горжусь этим — тем, что могу для неё сотворить красоту, простыми руками, просто потому что мне нравится играть с её волосами.
В машине она сидела рядом с братом, вся такая деловая, в белом костюме, словно не студентка университета, а серьёзная женщина, идущая управлять компаниями и ломать чужие судьбы. Белый идеально подчёркивал её фигуру — тонкую талию, линию груди, ноги, которые я так любил ощущать на своих плечах, когда она задыхалась от моего ритма. И я сидел на заднем сидении, как будто в клетке, потому что смотреть на неё и не прикоснуться — было пыткой, хуже любого наказания.