Потом еще удар. Я стоял, не двигаясь, чувствуя, как сердце рвется на части, как невозможность вмешаться разъедает меня изнутри.
— Она никогда не будет твоей. Смирись. — Слова Влада были как приговор, и я видел, как в них звучит личная боль, ревность, злость и отчаяние одновременно.
В аудиторию вошел лектор, но даже его строгий взгляд и холодный голос, требующий успокоиться, не мог мгновенно остановить бурю, которая разразилась в воздухе, не мог заглушить чувства, что заполнили этот маленький мир из стен, парт и людей, ставших свидетелями нашего маленького, разрушительного спектакля.
Я сидел, бессильный, ощущая острый, колкий вкус разочарования, боли и любви, смешанных в одном безжалостном клубке эмоций, и думал о том, что мир никогда не будет прежним — ни для меня, ни для Рины.
Chapter 22
Рина.
Что я чувствовала, когда вышла из аудитории? Наверное, правильнее будет сказать — я не чувствовала ничего. Совсем ничего. Внутри меня зияла пустота, такая глубокая и тягучая, что даже воздух казался тяжелым и вязким. Только одно — гулкое, хриплое, давящее чувство предательства. Предательства любимого человека и предательства родного брата. Две опоры, два человека, которые были всем моим миром, моей надеждой, моей защитой, вдруг оказались врагами, соучастниками какой-то грязной лжи, которую они оба берегли, словно я не заслуживала знать правду.
Я шла по коридору, почти не разбирая дороги. Каблуки гулко отдавались в стенах, но звуки казались чужими, далёкими, словно исходили не от меня. В груди пульсировала глухая боль, сердце било в виски. Я вышла из университета и вдохнула воздух — он был майский, тёплый, пахнущий цветами и мокрым асфальтом, но в моей душе царила тьма. Если май светлый, наполненный жизнью и надеждой, то во мне не было ничего, кроме черноты и холода.
Руки дрожали так сильно, что я едва смогла достать телефон из кармана. Пальцы не слушались, и, вызвав такси, я чуть не выронила аппарат прямо на асфальт, так сжимала его, будто он был последней связью с реальностью. Перед глазами стояла пелена слёз, мутная, из-за которой всё казалось размытым, словно мир вокруг меня растворялся, исчезал, ускользал.
Я вспоминала брата — того самого Влада, который защищал меня всё детство, который был рядом, когда родители снова и снова исчезали, уезжали на работу и возвращались лишь на пару месяцев. Он спасал меня от панических атак, обнимал, когда мне казалось, что мир рушится, был для меня всем, единственным человеком, которому я верила без остатка. И вот он — мой брат — оказался человеком, который знал правду, который знал всё и промолчал. Он выбрал его, выбрал не меня.
А любимый мой тролль… человек, которого я считала честным, прямым, может быть, иногда неуклюжим в словах, но всегда настоящим — вдруг оказался дураком. Нет, даже хуже — трусом. Он боялся сказать правду. Он боялся признаться. Он боялся того, что я узнаю, что моя любовь, моя вера, моя преданность оказались игрушкой в чьих-то грязных руках.
А я? Я кто? Только дура. Дура, которая верила, которая любила слепо, до потери разума, до дрожи в коленях, и не замечала очевидного.
Я села в такси, и слёзы сами катились по лицу, капали на колени, оставляли мокрые пятна на брюках. Я не могла остановиться. В груди будто распирало, и чем больше я пыталась проглотить рыдание, тем громче оно вырывалось наружу. Даже таксист, мужчина лет сорока с усталым лицом и взглядом, в котором читалось терпение, не выдержал — протянул мне пачку салфеток.
— У вас что-то случилось, мисс? — спросил он осторожно, почти шёпотом, словно боялся спугнуть мои слёзы.
— Вся жизнь у меня через задницу, — ответила я, хлюпая носом, и услышала, как мой голос звучит чуждо, ломко, будто принадлежит не мне.
Я заговорила. Слова сами вырывались из меня, как рваные куски души.
— С четырнадцати лет мы с братом остались одни, родители постоянно работали, приезжали домой на пару месяцев, потом снова исчезали. Мы с Владом были вдвоём, и он был для меня всем. У него была любимая девушка, у меня была подруга, почти сестра. А потом… — я сглотнула ком, но продолжила, — потом случилась одна моя глупость. Я накурилась травы, напилась, а чтобы не переспать с парнем, которого даже не любила, попросила её забрать меня. И она… она погибла. Из-за меня. Из-за моей дурости. Я винила себя четыре года.
Я стиснула руки в кулаки, ногти впивались в ладони, и боль только подстегивала слова.
— Я пыталась сбежать от вины. Больше тренировалась, занималась гимнастикой, работала официанткой, чтобы не зависеть от родителей. Я не подпускала к себе парней, никому не доверяла, ни с кем не была близка. Четыре года я жила в постоянной гонке, будто бегом пыталась убежать от самой себя.