Таксист слушал, иногда кивал, но молчал. Я продолжала, не в силах остановиться.
— А потом одна встреча всё изменила. Мы с братом поспорили, кто кого перепьёт. Я проиграла. И в тот день сделала татуировку. Маленькую, но для меня важную. И мастер, который её набивал, показался мне особенным. Он улыбнулся, его руки были тёплыми, сильными. Мне понравилось это чувство, и я испугалась его. А потом… потом в университете появился он. Новенький. Ботаник, как я его называла. Он смотрел на меня иначе, говорил о космосе, о звёздах, о древних легендах, и я впервые за долгое время почувствовала, что могу довериться. Он видел мои слабости, не осуждал, был рядом.
Я всхлипнула, уткнулась лицом в салфетку, голос сорвался.
— И ничего, казалось бы, не предвещало беды. Я верила. Я любила. Я отдавалась этим чувствам полностью, как утопающая отдаётся воде. А сегодня… сегодня я узнала, что всё это было лишь спором. Грязным, мерзким спором. И что знал об этом мой брат.
Я закрыла глаза, и сквозь слёзы в груди поднялся тихий, беззвучный крик. Мир рухнул. Всё, на чём держалась моя вера, оказалось ложью. Я чувствовала только боль, острую, колющую, как тысячи иголок, и отчаяние, которое не давало дышать.
Таксист снова посмотрел на меня в зеркало. Я заметила, что его глаза потемнели, взгляд стал мягче, будто он погрузился в свои воспоминания.
— Знаете, мисс… я слушаю вас и вспоминаю себя. Я ведь тоже когда-то был молодым, горячим, самоуверенным идиотом, — усмехнулся он, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. — У меня была девушка. Мы вместе учились, бегали на танцы, сидели на лавочке во дворе до ночи. Она была… настоящая. Добрая, упрямая, с характером. Я тогда не понимал, как это важно — ценить человека, который рядом.
Я невольно вытерла глаза, прижала салфетку к лицу и посмотрела на него внимательнее.
— И что случилось? — спросила я хрипло.
— Случилось то, что обычно и случается с дураками вроде меня, — ответил он. — Я повёл себя мерзко. Знаете, когда молодой и думаешь, что всё впереди, что девушки приходят и уходят, а ты всегда останешься. Я мог нагрубить, исчезнуть на неделю, флиртовать на глазах у неё. Не потому что не любил — а потому что был глупым. Думал: ну куда она денется, всё равно вернётся.
Он замолчал, вздохнул так тяжело, что я услышала это сквозь гул дороги.
— А она не вернулась, — сказал он тихо. — Сказала «хватит» и ушла. И знаете, что самое страшное? Я понял, что люблю её только тогда, когда потерял. Когда она нашла другого, когда у неё появился свой мир, в котором для меня уже не было места. Я пытался вернуть её, поздно. Тогда я впервые узнал, что «поздно» — это слово, которое режет сильнее ножа.
Он снова посмотрел на меня через зеркало, и я поймала его взгляд. В нём не было жалости — только усталость и честность.
— Так вот, мисс. Я не оправдываю ваших мужчин — ни брата, ни парня. Я не знаю всей вашей истории. Но скажу одно: если любовь настоящая, если вы чувствуете, что тянет обратно, — не торопитесь ставить крест. Да, они могут быть дураками. Мы все дураки, когда дело касается тех, кого любим. Но шанс стоит дать. Потому что, когда потеряешь, уже ничего не исправишь. И вот тогда будет по-настоящему больно.
Я замерла. Его слова осели внутри, как тяжёлые камни, и вместе с тем дали какое-то странное, хрупкое ощущение надежды.
— И что, вы её так и не забыли? — спросила я, чувствуя, как дрожит голос.
Таксист улыбнулся криво, но в глазах у него блеснул свет.
— Не забывают такое, мисс. С этим живут. Но, знаете, я теперь точно знаю, чего не стоит делать, если судьба вдруг даст второй шанс.
Мы подъехали к дому, и я первым делом заметила, что машины Владика не было во дворе. Лёгкая дрожь прошла по телу — наверное, где-то в глубине души я боялась встретить его сейчас, боялась снова услышать оправдания, снова сдерживать крик и слёзы. Я поблагодарила таксиста за дорогу и его слова, которые эхом всё ещё отдавались у меня внутри, и вышла из машины. Воздух был густым, тёплым, но словно чужим, и каждый шаг к дому давался мне тяжело, будто я шла против ветра.
Слёзы наконец-то прекратили течь — или, скорее, просто иссякли, оставив после себя жгучую сухость в глазах и тупую боль в висках. Я поднялась по ступеням, открыла дверь и вошла внутрь. Здесь пахло домом: мебелью, выпечкой, книгами отца, и этот запах на мгновение смягчил боль.
Отец был дома. Он сидел в гостиной, но, завидев меня, сразу поднялся. В его глазах было беспокойство, и он не пытался скрыть его, потому что слишком хорошо меня знал.