Его лицо исказилось, он хотел что-то сказать, но не смог. Отец протянул руку, но я оттолкнула её и вылетела за дверь.
Дверь с грохотом захлопнулась, и в ту же секунду мир оглушил грохот грома. Небо вспыхнуло яркой вспышкой, и стёкла дрогнули в раме подъезда, будто могли в любой момент вылететь. Я выскочила на улицу, и дождь ударил по лицу, по телу, как ледяные иглы.
Я бежала. Первые шаги казались лёгкими, но уже через минуту ноги налились свинцом. Вода хлестала по асфальту, стекала в реки, кеды моментально промокли, и каждый шаг был хлюпаньем и брызгами.
Гроза сверкала и гремела так, что сердце сбивалось с ритма. Стёкла машин вдоль улицы блестели в вспышках молний, капли сбивались в потоки. Мир вокруг казался стеклянным, холодным и ломким, как будто достаточно было одного удара — и он разлетится.
Я споткнулась о бордюр и рухнула вперёд. Острые камни и гравий разодрали белые брюки на коленях, ткань треснула, и кожа вспыхнула от боли. Я вскрикнула, упала в грязную лужу, руки дрожали, колени горели огнём.
На секунду я осталась лежать, прижатая к мокрому асфальту, дождь стучал по спине, волосы прилипли к лицу. Я могла бы так и остаться здесь, дать боли и усталости победить, но внутри что-то рвало меня на части. Я не имела права.
Я поднялась, шатаясь, кровь смешивалась с водой, оставляя розовые разводы на коленях, белая ткань теперь была грязно-серой, с прорванными дырами. Но я не остановилась. Я снова побежала, хватая воздух ртом, задыхаясь, чувствуя, как каждая клетка моего тела кричит.
Ноги скользили по мокрому асфальту, я несколько раз почти падала снова, но удерживалась. Слёзы сливались с дождём, я не видела дороги, только тусклый свет фонарей и далёкий силуэт того самого дома.
Я бежала, как будто спасала не их, а себя. Каждый шаг отдавался в теле болью, в голове звенело, колени ныли, пальцы дрожали. Но я знала: если остановлюсь, если упаду снова и не поднимусь — я просто исчезну.
И вот, среди тьмы и дождя, я увидела знакомые ворота. Металлические, тяжёлые, блестящие от воды, они словно светились во вспышках молний. Я врезалась в них ладонями, и холодный металл пронзил руки до костей. Ворота открылись.
Я добежала до главной двери, и уже сама не понимала, как мои ноги ещё держат меня — они дрожали, как чужие, мокрые, в грязи и крови, казалось, что вот-вот подогнутся и предадут. Я ударила в дверь кулаками, почти повалилась на неё всем телом, и лишь через мгновение её открыл дворецкий, высокий мужчина в строгом костюме, у которого лицо обычно было каменным и безэмоциональным, но сейчас даже в его глазах читалась растерянность и немая скорбь. Он не задавал лишних вопросов, не пытался остановить, просто отступил в сторону, и я прошла внутрь.
В доме пахло свечами, мокрой древесиной и чем-то горьким, лекарственным, будто сама печаль впиталась в стены. И тишина — гулкая, вязкая, от которой хотелось закричать, лишь бы разорвать её.
В гостиной они сидели рядом — Владислава и Николай. Родители Даниила. Сильные люди, которых я всегда видела уверенными, величественными, словно их ничто не может сломить. Но сейчас, при виде меня, они будто осыпались. Николай сжал виски руками, пальцы дрожали, глаза были налиты красным, но он пытался держать лицо, как мужчина, как отец, который обязан быть каменной стеной. Владислава же… когда наши взгляды встретились, у неё оборвалось дыхание.
— Риночка… солнышко… — её голос был таким тихим, что я едва услышала.
— Я видела новости, — сорвалось с моих губ, и голос предательски дрогнул.
Секунда — и Владислава поднялась, подошла ко мне, словно через силу, но в её глазах было столько боли, что я едва удержалась на ногах. Она взяла меня за руки, холодные, мокрые, грязные от падений, и не осуждала, не отталкивала. Лишь осторожно потянула к себе и повела вглубь гостиной.
Я не выдержала. Моё тело, моё сердце, моя душа — всё разом обрушилось, и я упала в её объятия, прижимаясь к её груди, не чувствуя тепла, потому что сама была ледяной, и она тоже, будто огонь в ней погас вместе с ним. Я вся дрожала — от холода, от грозы, от того, что в груди зияла пустота, и казалось, будто там внутри остались лишь осколки, режущие изнутри.
Она гладила меня по спине, так, как мать гладит ребёнка, но её движения были механическими, отрешёнными, и в каждом из них чувствовалось: она тоже умирает, только медленно.
Николай стоял чуть в стороне. Он смотрел на нас и не знал, что делать. Его губы сжимались, глаза метались, он хотел подойти, но ноги словно приросли к полу. Мужчина, который мог повелевать толпой, сейчас был беспомощен в собственном доме. И в этом было что-то страшное, потому что я понимала — он потерял не только сына, но и часть самого себя.