— Я… я люблю его, тётя Влада, — прошептала я, уткнувшись лицом в её плечо, и слова прорывались сквозь всхлипы, как исповедь, которую я должна была произнести, хотя он уже никогда её не услышит.
— Я знаю, дорогая, — ответила она, и её голос сорвался на рыдание.
— Но я больше никогда не скажу ему это… — моя фраза оборвалась, и я захлебнулась в слезах, будто сама истина разорвала меня изнутри.
Я чувствовала, как вина сдавливает меня со всех сторон. Она тянула вниз, как тяжёлый камень на шее. Я знала, что могла бы остановить его. Я знала, что если бы я простила, если бы не убежала, если бы просто была рядом, он не сел бы в этот проклятый самолёт. Я повторяла это про себя, как приговор: я могла, но не сделала.
Я видела перед глазами его улыбку — наглую, дерзкую, ту, которая всегда спасала меня от моих собственных демонов. Его взгляд, чуть насмешливый, но тёплый. Его руки, в которых я чувствовала себя настоящей, живой. И теперь этого не будет никогда. Я никогда больше не увижу, как он хмурит лоб, когда спорит, как у него горят глаза, когда он говорит о космосе, или как его ресницы дрожат, когда он притворяется спящим.
Я крепче прижалась к Владиславе, но она тоже дрожала. Мы обе — две женщины, которые любили одного мужчину каждой своей клеткой. Для неё он был сыном. Для меня — любовью. И ни одна из нас больше не сможет ему сказать этого.
— Прости меня, тётя Влада… — выдохнула я, почти беззвучно. — Это я должна была его остановить. Я должна была быть рядом…
Она крепче обняла меня, и я почувствовала, как её ногти больно впились в мою спину, будто она хотела удержать меня в этом мире, потому что знала: я рушусь.
А Николай отвернулся к окну, и в его силуэте было что-то такое тяжёлое и страшное, что я поняла — он тоже обвиняет себя. Каждый из нас винит себя. И ни один не может вернуть его обратно.
— Я слишком поздно призналась… — выдохнула я, не отрывая лица от плеча Владиславы, и мой голос звучал так, словно он уже не принадлежал мне, словно говорил кто-то другой — из глубины моей души, из самой боли. — Поздно говорить, что люблю. Поздно говорить, что хочу рядом быть. Поздно, понимаете?
Она гладила меня по волосам, её пальцы дрожали, в них чувствовалась и слабость, и какая-то странная материнская сила, которой ей едва хватало, чтобы не рухнуть самой.
— Никогда не поздно сказать о любви, Рина, — тихо произнесла она, и её голос был таким хрупким, будто ещё одно слово может сломать её окончательно.
Я подняла взгляд, в глазах у меня всё плыло, передо мной была размытая фигура женщины, которая потеряла самое дорогое, и всё равно находила силы меня слушать.
— Он… он хотел, чтобы я стала его женой, — прошептала я, и слова давались через силу, словно острые камни резали горло. — Кольцо… он выбрал кольцо для меня… красный камень, как огонь, как его волосы… с бриллиантами вокруг, потому что он всегда говорил, что я должна сиять, что я свет для него… Он писал, что хотел быть единственным моим троллем… — я всхлипнула, закрыла лицо ладонями и почти закричала: — А я даже не успела сказать ему да!
Владислава обняла меня крепче, и я впервые почувствовала, что её руки хоть немного теплеют. Она не прерывала, не останавливала, только слушала, и её дыхание было прерывистым, как будто каждое моё слово резало её сердце ещё глубже.
— Риночка… девочка моя… — её голос дрогнул. — Ты подарила ему больше, чем думаешь. Любовь твоя — вот что он унес с собой. И если бы ты видела, как он смотрел на тебя… — она заплакала, и её слёзы падали на мои спутанные мокрые волосы. — Даже я… я, его мать… никогда не видела в его глазах такого огня.
Николай шагнул ближе. Его лицо было каменным, но глаза предательски блестели. Он не умел, не мог говорить красиво, он просто сел рядом и положил тяжёлую ладонь мне на плечо.
— Он тебя любил, Рина, — глухо сказал он, стиснув зубы. — Я видел. Мы все видели. Это… это не вина твоя. Не твоя.
Но я не могла поверить. Я тряслась, глотая воздух, чувствуя, как кольцо в кармане моих белых брюк давит сильнее любого камня, словно оно жгло меня изнутри.
— Если бы я… если бы я остановила его, если бы простила, если бы… — я не смогла договорить и разрыдалась вновь.
Мне кажется, мои слёзы могли наполнить целый океан, который утащил бы меня на самое дно, и там, в этой темноте, я бы осталась одна, потерянная, раздавленная, сломанная. Я не понимала, почему Влада вдруг перестала меня гладить по спине, почему её руки замерли, а дыхание сбилось, стало неровным, будто она увидела что-то невероятное. Моё сердце ещё не успело догнать мысли, когда я услышала его голос — родной, до боли знакомый, тот, который я никогда не должна была услышать снова.