Я подняла глаза, в которых всё ещё плескался ужас и неверие.
— Ты не сел в самолёт… из-за меня? — голос мой сорвался, и слёзы снова потекли по щекам.
Он кивнул. Его губы дрогнули, и он произнёс тихо, с болью, но и с каким-то светом внутри:
— Я понял, что люблю тебя, Рина. Настоящей, бесконечной любовью, от которой невозможно убежать, от которой невозможно спрятаться ни за границами, ни за чужими решениями, ни за гордостью. Я осознал это в тот самый момент, когда должен был войти в самолёт. И понял, что потеряю всё, если войду туда. Я лучше потеряю гордость, потеряю всё своё будущее, но не тебя.
Я ударила его кулаком в грудь, ещё раз и ещё, не понимая, смеюсь я или плачу.
— Ты… идиот… ты… ты сукин сын… — рыдала я, а кулаки слабо били по его мокрой рубашке.
Он не сопротивлялся. Только обнял крепче, прижал к себе, и, склонившись, поцеловал в макушку, позволив мне утонуть в его тепле, в его живом сердце, которое я слышала под ладонями.
— Я люблю тебя, эльф. Я живой. Я рядом. И больше никогда не уйду.
Я зажмурилась, вцепилась в него так, будто боялась, что стоит мне ослабить хватку, и он снова исчезнет.
А родители смотрели на нас, всё ещё не веря до конца, но уже позволяя себе впервые за это страшное время — дышать.
Я всё ещё вцеплялась в него, не отпуская, но вдруг почувствовала, как чьи-то руки осторожно, но решительно отнимают меня от Даниила. Это была Влада. В её глазах отражалась такая же смесь боли и облегчения, как и во мне. Но, посмотрев на меня внимательнее, она ахнула, прикрыв рот ладонью.
— Господи, Риночка… — её голос сорвался. — Ты вся в грязи… твои колени…
Я машинально опустила взгляд — и только сейчас увидела, насколько ужасно выгляжу. Белые брюки были безнадёжно испачканы, ткань на коленях разодрана, а из порезов текла кровь, смешиваясь с дождевой водой и грязью. Сами руки дрожали, пальцы были ссаднены и липли к коже. Волосы превратились в мокрые пряди, лицо горело от слёз и ветра.
Николай нахмурился, шагнув ближе:
— Ты что творила с собой, девочка?.. Ты же… — он оборвал фразу, потому что в его голосе звучало больше боли, чем укора.
А Даниил, впервые заметив мой вид, резко ослабил хватку и обвел глазами мои порезы. Его лицо исказилось от тревоги и вины.
— Эльф… да ты вся… ты ранена… Почему ты вообще бежала сюда в таком состоянии? Почему не осталась дома? — он схватил меня за ладони, переворачивая их и глядя на царапины. — Чёрт, да ты просто…
— Не трогай. — я резко отдёрнула руки. Голос мой был севшим, сорванным, но холодным. — Мне всё равно.
Он открыл рот, хотел что-то сказать, но я качнула головой.
— Я думала, что тебя больше нет. Я бежала, потому что не могла сидеть одна, не могла дышать… Я должна была быть рядом с твоими родителями, должна была разделить с ними эту боль, иначе я… я бы просто сошла с ума. А теперь ты стоишь здесь… живой. Ты понимаешь? Живой. И мне всё равно на грязь, на колени, на кровь. Главное — что ты здесь.
Я судорожно втянула воздух, в груди горело, будто меня сжигал пожар изнутри.
Даниил смотрел на меня так, словно я была единственным человеком на земле. В его глазах было столько боли и нежности одновременно, что я не выдержала и отвела взгляд.
— Ты… дура. — сказал он вдруг хрипло, но в голосе дрожала не злость, а отчаяние. — Ты могла себе всё что угодно сделать… а я бы даже не узнал. Ты же не представляешь, что я пережил, пока искал тебя.
Влада осторожно тронула меня за плечо, прижимая к себе.
— Тише, дорогая, тише… сейчас не время. Ты вся в шоке, и ты должна хотя бы немного прийти в себя.
Мне было плевать на то, что я выглядела жалко: грязная, в белом костюме, который теперь больше походил на тряпку, с порванными коленями, в крови и пыли, с растрёпанными волосами, прилипшими к лицу от дождя и слёз. Всё это было неважно — рядом были его родители, и он, живой, настоящий, дышащий. А я едва могла справиться с собственным сердцем, которое колотилось так, будто вырвется из груди.
Они смотрели на меня так, будто боялись, что я растворюсь, и я сама боялась того же. Николай уже сходил за аптечкой, и, когда он вернулся, я вскинула руки, пытаясь взять её у него.
— Я сама всё сделаю! — запротестовала я, голос мой сорвался, будто это был последний остаток моей силы.
— Не упрямься, блондинка. — рыкнул Даниил так низко, что у меня по спине пробежала дрожь.
— Я сама… — упрямо повторила я, даже не понимая зачем. Может быть, хотела сохранить хоть крошку контроля над своей жизнью, которая так резко и больно пошла под откос.