Моя мама стояла в центре, говорила о коллекции, о женственности, о тонкой грани между нежностью и силой. Её голос звучал уверенно, властно. Но я уже не слушал слов. Я ждал. Я ждал, когда из-за кулис выйдет моя Рина. В этом зале было полно народу — пресса, фотографы, богема, случайные зеваки. Но в тот момент всё для меня перестало существовать.
Я хотел увидеть её походку — дерзкую, уверенную, чуть хищную. Хотел увидеть, как её бедра двигаются в такт музыке, как ткань скользит по её коже, как её длинные ноги заставляют мужчин хвататься за воздух. Я заранее чувствовал, как во мне поднимается злость и гордость одновременно. Злость — от мысли, что на неё будут смотреть другие. Гордость — от того, что смотреть они могут сколько угодно, но трогать не имеют права.
Я представлял её в пошлом, грубом виде. Представлял, как под этим платьем нет ничего, как она идёт по подиуму с моим кольцом и в моей невидимой печати. Представлял, как срываю с неё всё это прямо там, сажаю её на колени и показываю залу, что она моя. Только моя.
С первых же минут всё выглядело идеально. Три модели, разные по типажу, но каждая из них несла на себе руку моей матери — строгую, элегантную, уверенную. Платья были дерзкими, но не вульгарными: бусины, кружево, нежные переливы ткани под светом софитов. Я видел, как публика шепчется, как ловит каждый образ глазами, но для меня всё это было пустым фоном.
И вот когда заиграла музыка, и на подиум вышла моя Рина, я едва не задохнулся. В персиковом платье, лёгком, воздушном, словно сотканном из заката, она шла так, будто делала это всю жизнь. Её длинные волосы были собраны в два аккуратных колоска, перевитых лентами, и я смотрел на неё, понимая, что именно так она и должна выглядеть — как принцесса из моих самых смелых фантазий. Но, зная её, я видел больше. Я видел под этим образом нежной девочки ту самую дерзкую, пошлую, безумную ведьму, которая по ночам сводит меня с ума. Я видел, как её губы чуть прикушены, как взгляд становится острым, как её бедра двигаются слишком уверенно для новичка.
Мама объявила второй заход, и я уже заранее напрягся. Я знал её хитрости: первый выход всегда мягкий, женственный, второй — бросок, взрыв, провокация. И, когда моя Рина вышла во второй раз, у меня перехватило дыхание. Белоснежный корсет, идеально подчёркивающий её тонкую талию, её открытые плечи, кожа — словно фарфор, на который хочется положить ладонь и сжать до синяков. Её волосы теперь спадали тяжёлыми волнами, ложились по спине до самой поясницы, и я, чёрт возьми, готов был встать и утащить её прямо со сцены. Юбка-колокольчик при каждом её шаге открывала вид на стройные ноги, длинные, гибкие, те самые ноги, которые я так люблю закидывать себе на плечи.
И тут она сделала то, чего я точно не ожидал. Легким движением руки она открепила замок, и кружево плавно сползло вниз, открывая её живот, плоский, подтянутый, с тонкой полоской кожи от пупка до корсета. Чёртова развратница. Моя маленькая демонесса. Она знала, что делает. Она знала, как довести меня одним движением.
Я уже кипел от ревности, представляя, как десятки глаз смотрят на то, что принадлежит только мне. Я хотел выбежать на подиум, схватить её, утащить за кулисы и показать всем, что она моя. Но я сидел, сжимая букет так сильно, что стебли чуть не переломились.
А потом наступил третий заход. И тут меня просто накрыло.
Музыка стала жёстче, свет — ярче, и на подиум вышли девушки в купальниках. Я смотрел только на неё. Высокий хвост, дерзкий взгляд, губы, изогнутые в вызывающей полуулыбке. Её тело — идеальное, созданное для греха: грудь второго размера, упругая и круглая, тонкая талия, широкие бёдра, каждая линия которых кричала о том, что я обязан оставить на ней свои следы. Её задница — та самая, упругая, мягкая, которую я помню на вкус, на ощупь, в каждом изгибе пальцев. Её ноги, длинные и сильные, гладкие, без единого шрама. И самое главное — моя метка, татуировка, которую я сделал на её бедре в самый первый день. Символ того, что она моя.
Она шла по подиуму, будто издевалась надо мной. Её взгляд был прикован только ко мне, и это спасало меня от безумия. Она могла смотреть на весь зал, но смотрела только на меня. И тогда я понял — это её маленькая игра, её вызов, её способ сказать: «Да, я показываю себя всем, но принадлежу только тебе».