Я утонул в её волосах, в этих чёртовых волосах, которые с первой секунды манили меня, сбивали с мысли, я зарывался в них, путался, вдыхал запах шампуня и её кожи, этот аромат был таким густым и сладким, что я почти пьянил от него, и мне хотелось вечно оставаться там, в этой тьме, в этой мягкости, где я уже не принадлежал себе.
Я скользнул губами ниже, на её шею, туда, где тонкая кожа так жадно принимала мои укусы, и оставлял засосы, нагло, грубо, специально, чтобы потом, глядя в зеркало, она знала — это я, только я, чтобы даже чужая мысль о ней казалась святотатством. Я доходил до её груди, чувствовал, как под тканью её тело напряглось, как соски жадно реагировали на малейшее прикосновение, и я не удержался — целовал их, покусывал, втягивал сквозь ткань, мучая и себя, и её, потому что я знал, как она извивается от этого, как её дыхание срывается, становится неровным, как её тело начинает двигаться в такт моим поцелуям.
— Закрой глаза, — выдохнул я, и мой голос был хриплым, низким, в нём было столько грубости, столько требовательности, что я сам почувствовал, как слова обжигают.
Она закрыла глаза, послушно, доверяя мне, и это доверие было как удар, как вызов, как топливо для зверя, который внутри меня уже рвался наружу. Я потянулся к шкафчику, знал, что там спрятано то, о чём я давно думал, то, что так хотел попробовать именно с ней, и когда пальцы нащупали холодный пластик, я усмехнулся, предвкушая её реакцию, её мучение, её сладкую агонию.
Когда я включил вибратор и прижал её к её самому чувствительному месту, она резко выдохнула, так тяжело, так отчаянно, что у меня кровь вскипела в жилах. Этот звук был лучше любого признания, лучше любых слов — в нём было всё: её желание, её слабость, её зависимость от меня.
— Дань… — простонала она, и это было не просто имя, это был крик, молитва, жалоба и восторг в одном, и в этот миг я понял, что могу сойти с ума от одного только её голоса.
Я оставил вибратор внутри, не убирая, и вернулся к её губам, вгрызаясь, жадно целуя, срывая с себя остатки контроля, и при этом схватил её за запястья, прижал к кровати, не давая ни малейшего шанса закрыться, увернуться, уйти от этой пытки. Я знал, что для неё это мука — медленная, тянущаяся, выматывающая, и именно это сводило её с ума, именно это ломало её дыхание, превращало каждый стон в мольбу, в сладкую истерику.
Пока игрушка гудела внутри неё, я пальцами массировал её клитор, грубо, рвано, не оставляя ей ни секунды передышки, чувствуя, как она горит, как становится вся влажная, вся дрожащая, вся без остатка отдающаяся мне. Я наслаждался каждым движением её тела, каждым рывком, каждым изгибом, каждым криком, и внутри меня разрасталась дикая, почти жестокая жажда — продолжать, мучить, тянуть её наслаждение до предела, довести её до того состояния, когда она уже не сможет ни говорить, ни думать, когда останется только моё имя, только моя власть над её телом.
Я держал её, как свою добычу, сжал запястья так, что они едва не выскальзывали из рук, и в этот момент я чувствовал себя богом и зверем одновременно — властным, жадным, без тормозов. Она дёргалась, извивалась, но не для того, чтобы вырваться — нет, она хотела большего, жаждала, умоляла телом, а это только сильнее разжигало меня.
Я целовал её так, будто хотел стереть с лица её губы, впечатывал свои в её, давил, прикусывал, и каждый раз, когда она всхлипывала от неожиданности, я чувствовал, как во мне поднимается сладкая злость, желание издеваться, растягивать, доводить.
— Ты даже не представляешь, насколько пошло выглядишь сейчас, — прошипел я ей прямо в ухо, царапая зубами её шею, — вся дрожишь, вся мокрая, вся такая жалкая… и такая сладкая.
Я видел её лицо — перекошенное от наслаждения, от этого мучительного предвкушения, и чем больше она пыталась уйти от себя, тем сильнее я её держал, прижимал, накрывал, как крышкой, не давая спрятаться. Она была полностью в моей власти, и эта мысль сводила меня с ума.
Я нарочно дразнил её: то резко усиливал давление, заставляя её вскрикивать, то резко замедлялся, оставляя её на грани, чтобы слышать её стоны, её проклятия, её мольбы.