— Терпи, — шептал я ей, грубо целуя, вгрызаясь в её губы, — я сам решу, когда тебе кончать.
Она стонала моё имя, каждый раз всё громче, всё грязнее, всё жалобнее, и я сам сходил от этого с ума. Внутри меня жгло, я был на пределе, но всё равно продолжал её мучить, потому что это было сладчайшее удовольствие — смотреть, как она ломается, как теряет себя.
— Чувствуешь? — я шептал ей сдавленным голосом, едва удерживая дыхание, — это я управляю тобой. Это я решаю, что с тобой будет. Ты моя, понимаешь? Всегда моя.
Я смотрел на неё сверху, на её тело — напряжённое, выгнутое, всё трясущееся в этой сладкой агонии, и во мне поднимался такой голод, что хотелось её сожрать целиком, растерзать, разорвать, но при этом я смаковал каждую секунду, как гурман, который наслаждается самым запретным блюдом.
Она уже была на грани, я видел это, чувствовал по её телу, по дыханию, по тому, как она всхлипывала, как умоляла без слов, и именно это доводило меня до бешенства — я хотел довести её до самого края, до того момента, когда она сорвётся, и не сможет ни думать, ни дышать, ни жить без меня.
И когда её тело наконец разорвалось этим наслаждением, когда она выгнулась подо мной, крича моё имя так, что у меня по коже побежали мурашки, я прижал её сильнее, удержал, заставил пройти через это до конца, не давая ни малейшего шанса уйти от собственной слабости.
— Вот так… — выдохнул я, глядя на неё сверху, хищно, жадно, грязно, — запомни, блондинка, так ты можешь только со мной. Только я могу довести тебя до этого.
Она лежала подо мной, разгорячённая, дыхание сбивалось, грудь всё ещё дрожала от напряжения. Я медленно убрал из неё игрушку, чувствуя, как её мышцы судорожно сжались в последний раз, и провёл ладонями по её коже — от горячего, ещё подрагивающего живота к талии, к рёбрам, к плечам. Её тело было словно раскалено, каждая линия её изгибов манила меня, а гладкая, чуть влажная кожа будто горела под моими пальцами.
— Понравилось? — хрипло спросил я, наклонившись к самому уху, почти касаясь губами её щеки.
Она повернула голову, прищурилась, её губы дрогнули в ухмылке, и голос прозвучал тихо, но дерзко, будто она нарочно колола меня иглой.
— Ты извращенец, Соловьёв, — прошептала она, и я почувствовал, как внутри всё дернулось, потому что она сказала это не с осуждением, а с жадной, хитрой игрой в голосе.
Она распахнула глаза — большие, карие, цепкие, с блеском, в котором смешивались вызов и похоть, — и медленно скользнула вниз, оставив меня лежать на спине. Она оседлала меня, облокотившись руками о мою грудь, и её волосы, светлые, с чуть золотистым отливом, падали на плечо, щекотали мне кожу.
— Любишь дразнить, тролль? — сказала она, нагнувшись ближе, и её губы едва коснулись моих, но не подарили поцелуя. — Я тоже.
Она провела острым ноготком по моей груди, медленно, лениво, так, что на коже осталась красная дорожка. Я стиснул зубы, потому что это было и больно, и охуенно приятно одновременно, словно она метила меня, оставляла на мне свои следы. Её ногти спустились ниже — к прессу, и я почувствовал, как каждая мышца напряглась от её прикосновения.
Она с хитрой улыбкой стянула резинку боксёров, выпустив мой член, уже налитый, твёрдый, как камень, и он встал перед ней, напряжённый, жадно требующий её. Она посмотрела на него взглядом хищницы, облизнула губы — и этот её жест убил меня окончательно.
Она провела рукой по всей длине, крепко, сжимая, и размазала предсемя по головке, делая скользкий хват ещё влажнее. Я дернулся, зажмурился, и выдохнул сквозь зубы:
— Чёрт, Рина…
Каждое её движение было пыткой и наслаждением одновременно, словно она решила заставить меня выть от её темпа. Она медленно опустилась, наклонилась ко мне, и я видел, как её губы блестят от слюны, как язык мелькнул между ними.
И вот её язык коснулся головки. Я дёрнулся, сжал простыню, потому что это ощущение всегда накрывало меня, будто первый раз, будто заново рвёт крышу. Она смотрела на меня снизу вверх своими глазами, как будто ловила каждую мою реакцию, и этот её цепкий, почти издевательский взгляд рвал меня сильнее самого прикосновения.
Она взяла его глубоко, до самой глотки, и я почувствовал, как мышцы её горла сжались вокруг меня. Я застонал, не сдерживаясь, потому что невозможно было молчать, когда она так делала. Она двигалась резко, быстро, жадно, потом вдруг останавливалась и медленно облизывала только головку, кружа языком, будто издевалась, будто специально растягивала моё мучение.
— Ах ты, блондинка дерзкая… — сорвалось у меня сквозь тяжёлое дыхание, и я ухватил её за волосы, не сдерживаясь, направляя, заставляя её ускориться. Но она упрямо выскользнула, вытерла подбородок, и, глядя на меня снизу, ухмыльнулась.