— Ты опять пялишься, как извращенец, — прохрипела она, голос охрипший от криков, и усмехнулась.
— Я не пялюсь, — я провёл пальцами по её губам, заставляя их приоткрыться, — я запоминаю. Каждый изгиб, каждый шрам, каждый вздох. Чтобы ни одна тварь не посмела даже представить тебя так, как я тебя вижу.
— Собственник, — усмехнулась она, зарываясь носом в мою грудь.
— Твою мать, да, — прорычал я, притягивая её ближе, — я собственник. И ещё какой.
Я чувствовал, как во мне снова загорается огонь, несмотря на то, что её тело и так было измучено. Хотел снова взять её, но останавливал себя, вспоминая, что теперь она носит нашего ребёнка.
— Я всё равно затрахаю тебя до смерти, — прошептал я ей в волосы, — просто буду осторожнее.
Она засмеялась, глухо, лениво, но от этого смеха у меня по коже побежали мурашки.
— Посмотрим, выдержишь ли ты сам, — прошептала она.
Она всё-таки встала с кровати, и в тот момент, когда простыня соскользнула с её обнажённого тела, у меня перехватило дыхание так, будто кто-то ударил в грудь. Я смотрел на неё, голую, желанную, настоящую, без всяких прикрас, без макияжа, без вычурности — и всё равно в ней было что-то нереальное, фантастическое, словно созданное не для этого мира. Её тонкая талия, плавно переходящая в изгиб бёдер, длинные ноги, чуть влажная от сна кожа, на которой тёплый утренний свет оставлял золотые следы — всё это сводило меня с ума так, что хотелось вскочить, схватить её и прижать к себе до боли, до крика, чтобы она больше никогда не сомневалась, кому принадлежит.
Но Рина, как всегда, была на своей волне: она не спешила, не торопилась, шла в душ лёгкой походкой, будто знала, что каждый её шаг — это пытка для меня. Я слышал, как за дверью зашумела вода, и на секунду даже зажмурился, представляя, как капли скатываются по её груди, как она проводит ладонями по животу, как волосы становятся тяжелыми, тёмными от влаги. У меня в голове сразу вспыхнули самые пошлые, самые грязные картинки, где я захожу за ней в душ, хватаю за запястья, прижимаю к холодной плитке и целую до того момента, когда она забудет своё имя.
Я отвлёкся, открыв шкаф и доставая свою домашнюю футболку. Эти футболки всегда были на размер больше даже для меня, и я знал, как она будет утопать в них — как ткань скроет её тело, и при этом подчеркнёт то, что я хочу скрыть от всего мира: её голые бёдра, её плечи, её грудь, угадывающуюся под тонкой тканью. В этих вещах она выглядела настолько сексуально, что это сбивало с толку: простая, домашняя, будто девочка, и в то же время — женщина, от которой я не мог оторвать взгляд.
Когда она вышла из душа, влажные волосы липли к её щекам, а на коже ещё оставались капли воды, которые скатывались по ключицам и исчезали под полотенцем. Она подошла ко мне так легко, будто мы были одни во всём мире, забрала футболку прямо из моих рук и, не сказав ни слова, поцеловала меня. Этот поцелуй был быстрым, дерзким, как вызов: «Ну что, Данька, выдержишь?». Я, конечно, не выдержал — сердце бухало так, что казалось, вот-вот выскочит, и мне пришлось самому идти в душ, чтобы хоть немного остыть, потому что рядом с ней я превращался в дикого зверя, а надо было хотя бы делать вид, что я могу держать себя в руках.
Вода била по телу, холодная, будто ледяные стрелы, но даже она не могла окончательно заглушить запах, который остался от неё в ванной: этот сладкий аромат вишнёвого сада, смешанный с чем-то мармеладным, чуть тягучим, липким, как желание. Я никогда не понимал — это её гель для душа, её духи или она сама так пахнет? Иногда мне казалось, что это просто её кожа, её дыхание, её тепло излучает этот запах, и тогда я сходил с ума окончательно.
«Вечером, — сказал я себе. — Всё вечером. Сейчас нельзя. Сейчас придётся выслушивать от мамы за то, что я увёл её модель. Нет, не модель. Девушку. Мою девушку».
Мы спустились вниз, и у меня в груди всё смешивалось: желание, гордость, тревога. На столе уже всё было накрыто — фарфоровые тарелки, кувшин с апельсиновым соком, чашки с кофе. Мама и папа сидели рядом и о чём-то перешёптывались, но, увидев нас, замолкли и заулыбались, как два проказника, которых застали за шалостью.
— Доброе утро, — сказал я, пытаясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё ещё пылал пожар.
— Доброе утро, — пропела Рина, и её голос звенел так, будто она специально поддразнивала меня этим весёлым тоном.
— Доброе утро, дети, — ответила мама.
Мы сели за стол, и в тот же момент по телевизору, включённому на фоне, начался повтор вчерашнего показа мод. Говорил корреспондент, сухим деловым голосом перечислял факты: «Владислава Соловьёва, известный дизайнер, новая коллекция “Бунтарский октябрь”… несколько миллионов долларов…». Потом женский голос спросил: «А вы видели новую модель?». И я замер, потому что знал, что будет дальше.