Роспись в ЗАГСе стояла утром, днём нас ждала эта долбаная торжественная часть среди чиновников, политиков, этих вечно надменных лиц с холодными глазами, а вечером — то, ради чего я готов был терпеть всё это показное дерьмо, — свадьба только для близких. Настоящая. Живая. Та, о которой она мечтала.
Мама, конечно, взяла на себя всё, что касалось платья, и я до последнего чувствовал себя ребёнком, которого выгоняют из комнаты под предлогом «нельзя смотреть на невесту раньше свадьбы».
— Ма, добавь сюда больше блёсток и кружев, — пробормотал я как-то, когда заглянул в мастерскую, просто чтобы хотя бы краем глаза увидеть, как рождается этот кусочек нашей сказки.
— Кыш отсюда! — мама шлёпнула меня тряпкой по плечу и вытолкала за дверь. — Суеверия нарушать не смей!
Я ворчал, но всё равно уходил, хотя внутри горело: я хотел её видеть, держать, трогать, целовать, сдирать с неё это платье и любоваться каждой клеточкой её тела. Но приходилось ждать.
А пока ждал — справлялся с её беременными заскоками. Ох, этот третий месяц, ох, эти гормоны! Она гоняла меня и Влада так, будто мы были её личными рабами: утром она хочет малину, через десять минут — персики, через час — клубнику, а к вечеру — вообще рыбу с шоколадом. Я не успевал ни за чем. Но знаете, что? Я был счастлив. Потому что всё это было частью её. Моей.
И вот я стою в ЗАГСе. С утра мама выгнала меня из дома, чтобы «не мешался», и, несмотря на весь мой хреновый опыт с нервами, я волновался так, будто впервые в жизни выхожу к публике. Я? Я, который вечно ржал над теми, кто трясётся в таких моментах? Да. Потому что сейчас это не просто свадьба. Это мой рубеж. Это моя жизнь.
И когда она вошла, время, кажется, остановилось.
Все замерли. Я тоже. И сердце грохнуло так, что, кажется, его слышали даже в коридоре. Потому что вместо ожидаемого белого платья — моя блондинка вышла в вишнёвом. Ну, ладно, формально белое, но с плавным, дерзким градиентом, уходящим в насыщенный вишнёвый цвет.
РИНА! ЗАРАЗА!
Я даже не видел этого, они с мамой всё перекрутили за моей спиной. Но, чёрт возьми, выглядело это так, что мне захотелось разорвать все правила, схватить её прямо тут и утащить куда-нибудь, чтобы сорвать с неё это платье зубами.
Её волосы… Господи. Длинные, прямые, сияющие, как шёлк. На солнце они сверкали мягким золотым светом, а у лица изящно падали тонкие пряди, заплетённые в тонкие косички, в которых таились маленькие бусины — тоже вишнёвые, чтобы перекликаться с платьем. Казалось, что каждая бусина светится изнутри, как капля крови, как знак её дерзости.
Она шла к алтарю, и её вёл отец. Глаза у него горели гордостью, но я даже не смотрел на него. Я смотрел только на неё. На её карие глаза, в которых плескался огонь, и на улыбку — дерзкую, мягкую, настоящую. И, чёрт побери, я почувствовал, как у меня в горле встал ком. Я, взрослый мужик, который привык держать себя в руках, едва не расплакался.
Красивая. Моя. Невыносимо вредная. И такая до боли родная.
А внутри меня, в этой чертовой мешанине нежности и любви, жила другая, дикая сторона: я хотел её. Прямо здесь, прямо сейчас. Хотел сорвать с неё это платье, уложить её на ближайший стол и взять так, чтобы она кричала моё имя. И мне было плевать, что это ЗАГС, что вокруг люди. Она всегда будет вызывать во мне это желание, эту жажду, этот безумный голод. Даже в день свадьбы. Особенно в день свадьбы.
Мы принесли друг другу клятвы. Мои слова звучали глухо от кома в горле, но каждая буква была вырвана прямо из сердца. Мы обменялись кольцами, и когда я поцеловал её — мягко, но жадно, будто не мог насытиться её вкусом, — я почувствовал, как её щёки вспыхнули румянцем. Она дрожала. Я тоже. Но это была та дрожь, которая делает двоих единым целым.
На лимузине мы поехали к банкетному залу. Я держал её за руку, гладил пальцами её ладонь, чувствуя, как она волнуется.
— Не переживай, всё пройдёт хорошо, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
— Легко говорить, — буркнула она, глядя в окно. — Вспомни, кто ты и кто я.
Я сжал её руку сильнее, заставив её повернуться ко мне.
— Рина, забудь прошлое. У тебя есть настоящее. И в этом настоящем я рядом. И ты знаешь, какой я собственник, так, Соловьёва?
Она прищурилась, её губы дрогнули в едва заметной усмешке.
— Вот зря я согласилась на твою фамилию.
Я рассмеялся, наклоняясь ближе, почти касаясь её уха:
— Не зря, эльф. Теперь даже официально ты моя.