Лимузин плавно остановился перед входом в банкетный зал, и в тот миг, когда двери распахнулись, на нас обрушился целый шквал звуков: вспышки камер, приглушённый шум голосов, эти сухие, наигранные аплодисменты, от которых внутри всё скручивало в комок. Я первым протянул руку Рине, помогая ей выйти, и вот тогда я ощутил, как её пальцы дрожат. Совсем чуть-чуть, но я это чувствовал — слишком хорошо знал её руки, слишком давно читал каждое её движение, чтобы не заметить этой тревоги.
Она держалась прямо, гордо, подбородок чуть приподнят, взгляд направлен прямо вперёд, как будто её учили с детства держать осанку перед публикой, но я знал, что это маска. Внутри она нервничала, и я чётко это ощущал — её плечи были чуть напряжены, дыхание прерывистое, а пальцы то сжимали мою ладонь, то отпускали.
И пока мы шли по красной дорожке, я ощущал на себе десятки взглядов: холодных, оценивающих, жадных. Чиновники с их женами, бизнесмены, какие-то полузнакомые лица, которые, казалось, видели в моей невесте не женщину, а красивую куклу, невесть откуда свалившуюся в их мир. Одни смотрели с завистью, другие с любопытством, третьи — с тем самым мерзким мужским интересом, который я всегда чувствовал нутром.
И вот тут во мне смешалось всё: с одной стороны — гордость. Гордость от того, что эта девушка идёт рядом со мной, что она моя жена, что даже в окружении всей этой важной публики, со своими холодными манерами и бесконечными связями, она сияет ярче всех. Она — как огонь среди камня. Я любовался ею, каждым движением её бёдер, каждым поворотом головы, её горящими глазами, её улыбкой, в которой было больше силы, чем во всей этой толпе вместе взятой.
А с другой стороны — ревность. Жгучая, дикая, обжигающая. Мне хотелось подойти к каждому мужику, который задерживал на ней взгляд дольше секунды, и просто выбить из него зубы. Потому что это моя девушка. Моя. И плевать, что я — сын мэра, что на мне сдержанность и ответственность. В такие моменты я понимал: я зверь, я собственник, и я не позволю никому даже думать о ней в том ключе, в каком думаю я.
Мы вошли в зал. Огромный, роскошный, с кристальными люстрами, с белыми скатертями, золотой посудой, с цветами, расставленными в вазах на каждом столе. Всё сияло, всё блестело — настоящий дворец. И при этом всё было фальшивым. Но стоило мне обнять её за талию, прижать к себе чуть ближе, как всё остальное перестало существовать.
Когда объявили первый танец, сердце у меня ухнуло в пятки. Я вывел её в центр зала. Музыка заиграла — медленная, нежная, будто созданная для нас двоих. Я положил ладонь ей на талию, другую взял её руку, и мы начали двигаться.
Она подняла на меня глаза, и в них было всё — и напряжение, и радость, и нежность, и сомнение, и этот её вечный вызов. Сначала движения её были осторожными, будто она боялась ошибиться, но я наклонился к самому её уху и прошептал:
— Расслабься. Смотри только на меня. Здесь никого нет.
И словно по щелчку — всё исчезло. Ни чиновников, ни их жен, ни камер, ни вспышек. Только мы. Она обвила мою шею, я прижал её ближе, и мы танцевали, как будто были в нашем мире, где не нужно было никому ничего доказывать.
Я чувствовал её дыхание на своей шее, её сердце билось в такт моему, и с каждой секундой я понимал — всё остальное не имеет значения. Все эти статусы, фамилии, должности — пыль. Главное, что она рядом. Моя эльфийка. Моя девушка. Моя жизнь.
Мы закончили первый танец, и я видел, как Рина облегчённо выдохнула, когда музыка стихла и аплодисменты гостей стали лишь фоном. Она держалась достойно, гордо, но я чувствовал её — чувствовал каждой клеткой. Внутри она горела, словно свеча, зажатая между двух ладоней: не от счастья, не от восторга, а от того, что всё это чужое, не её, что всё вокруг пахло натянутыми улыбками, фальшивыми поздравлениями, людьми, для которых праздник — повод для фото, а не для сердца.
Я крепче обнял её за талию и повёл к нашему столу. В центре зала, под взглядами всех. Конечно. У сына мэра не может быть иначе. Для каждого гостя это место — символ, показатель статуса, и они смотрели на нас, как на витрину. Я чувствовал эти взгляды, как сотни иголок, но сильнее всего чувствовал то, как напряглось её тело рядом со мной.
Мы сели. Я поправил для неё стул, и она опустилась на него, ровно, прямо, так, будто с детства привыкла к подобным залам. Она даже улыбнулась — мягко, спокойно, чуть прищурив глаза, но я-то знал: эта улыбка дана ей ценой усилия, как актрисе, которой приходится играть роль.
Её пальцы под столом нашли мою руку. Она сжала её — не сильно, но так, что я почувствовал её молчаливый крик: «Дань, я ради тебя держусь, ради тебя сижу тут, ради тебя выдержу этих людей». И мне стало одновременно больно и безумно гордо.