Не цветочки, не банальные линии. Это были мои чувства, вырезанные из меня, оставленные на бумаге. Тогда, рисуя, я не думал, что этот эскиз когда-то кому-то отдам. Это был я. Разрезанный на части, вынесенный наружу, разложенный по пяти телам.
В центре — ветка. Сухая, обугленная, будто нерв, пережжённый огнём. Линии её были рваными, с трещинами, со случайными изломами, будто каждый миллиметр прожил собственную боль. Ветка опоясана цветами — гвоздики с рваными, как порванные в драке, лепестками, и эустома, нежная только на первый взгляд, с тугими, как спирали, изгибами лепестков. Цветы обвивают ветку не мягко, а жёстко, вцепившись, как воспоминания, которые не отодрать.
На ветке — пять соловьёв. У каждого свой ритм, свой момент. Один — справа, приподнял крылья, в нём движение, готовность сорваться в любой момент. Другой открыл клюв, но его песня — не ласковая весенняя трель, а острый, звенящий крик. Третий — мелкий, с поникшей головой, он смотрит вниз, в ту бездну, о которой лучше молчать. Четвёртый — тянется к цветку, клювом почти задевает лепесток, как будто готов вырвать его с корнем.
И в самом центре, на главной линии ветки — он. Большой. Грозный. С перьями, торчащими, как острые лезвия. Его глаза — две чёрные капли, без капли тепла. Он не просто смотрит — он сверлит. Это я. Это мой взгляд, когда я встречаю того, кто зашёл слишком далеко. Лапы вцепились в ветку, когти глубоко вошли в кору, он чуть подался вперёд — замер. Не поёт, не двигается. Просто ждёт.
Я добавил в эскиз жёсткую геометрию — треугольники, ломаные линии, тени, уходящие в резкие контрасты. Чёрное и белое, как два полюса, между которыми нет компромиссов. Фон затенён, будто это всё высечено на старой каменной плите, с гранями, цепляющими свет.
И когда она держала лист, рассматривая его, я ловил себя на мысли, что этот рисунок оживёт на её коже иначе, чем на бумаге. Он станет частью неё. И, может быть, в этом есть что-то опасное — отдать свой собственный взгляд, своё собственное молчание другому человеку.
Я усмехнулся такому выбору татуировки, но усмешка была не насмешливой, а какой-то тихой, почти невольной — словно в этот момент я увидел в ней что-то большее, чем просто клиентку, пришедшую набить красивую картинку. Особенно меня зацепило то, что это была её первая татуировка. Первая — значит, она доверяет не только моим рукам, но и моему взгляду, моему почерку, моему пониманию того, что навсегда останется на её коже.
Она стояла передо мной, и я видел всё. Голые плечи — гладкие, как фарфор, с лёгким золотистым оттенком, который даёт только солнце в середине лета. Колени — открытые, чуть согнутые, будто она стояла в лёгкой, почти ленивой позе, а не на показ. Грудь второго размера, с едва заметным напряжением под тонкой тканью платья, и мне даже показалось, что ей действительно тяжело вздохнуть глубоко, настолько этот кусок ткани мешал ей быть свободной.
О, да. Я бы их потрогал. Мысли вспыхнули сами по себе — наглые, бесстыдные, как всегда, когда рядом девушка, которая цепляет меня сразу, мгновенно, без разогрева. Узкая талия — не просто тонкая, а выточенная, будто кто-то создавал её специально под мои руки. Бёдра — изящные, но пышные, с той мягкой линией, которая делает девушку опасной.
Что-то в ней было знакомо. Не просто черта, не просто взгляд — целое ощущение дежавю. Я не мог понять, откуда. Но её карие глаза… Они смотрели прямо, не отводя взгляда, и я почти физически чувствовал, как она меня оценивает. И это было не смущённое женское «понравлюсь — не понравлюсь», а холодная, уверенная проверка, будто она знает, кто я, и проверяет, всё ли правда. Этот взгляд я помнил. Чёрт побери, я точно его помнил.
— Где собираешься набивать, блондинка? — спросил я, глядя прямо ей в глаза, и в голосе моём было больше, чем простой рабочий интерес.
— На бедре, — ответила она спокойно, почти безразлично, и это безразличие только подогрело моё любопытство.
— Присаживайся. Но эта работа — минимум три, а то и четыре часа, — предупредил я, заранее представляя, как долго мне придётся к ней прикасаться.
— Плевать, — бросила она, как будто мы говорили о чём-то пустяковом.
Она села в кресло, плавно, с какой-то грацией, которая бывает только у девушек, знающих, как они выглядят со стороны. Платье приподнялось с одной стороны, открывая больше, чем нужно для приличия, но явно достаточно, чтобы сбить с меня оставшееся хладнокровие. Одним движением она стянула чулок, и его шелковая ткань заскользила по коже, обнажая ровное, упругое бедро. Я поймал себя на том, что тяжело глотаю, чувствуя, как кадык предательски дёргается.