Я смотрел, как она изящно кивает кому-то из гостей, как благодарит за тост, как подносит бокал к губам, едва притрагиваясь к вину, как делает вид, что слушает очередного оратора. Но я видел — её глаза не здесь. Они ищут меня. Каждую минуту. Чтобы убедиться: я рядом. Чтобы не сойти с ума от этой чужой толпы.
И в этот момент во мне всё разрывалось. Часть меня была довольна: да, я добился своего — важные люди здесь, свадьба выглядит так, как должна выглядеть свадьба сына мэра. Всё чинно, красиво, в камерах и вспышках, все обсуждают нас, всё идёт «правильно». Но другая часть меня ненавидела каждую секунду, которую она вынуждена тратить на то, чтобы играть эту роль.
Я видел, как какой-то чиновник лет пятидесяти, с жирным золотым перстнем и хищным взглядом, слишком долго задержал глаза на её плечах, открытых в этом чёртовом платье. У меня в висках стукнуло, и я сжал кулак так, что костяшки побелели. Хотелось подойти и выбить из него всё любопытство одним ударом. Но я лишь обнял Рину ближе и прошептал ей в волосы:
— Ты прекрасна. Они могут только смотреть. Больше — ничего.
Она улыбнулась. Уже настоящей улыбкой. И, наклонившись ко мне, почти неслышно ответила:
— Держусь ради тебя, рыжий тролль. Но ты мне это потом компенсируешь.
Я чуть не рассмеялся в голос, но вовремя прикусил язык. Вот она — моя Рина. Даже в этом вонючем мире масок и фальши, она умудряется бросить вызов, подколоть, поддеть, а у меня в сердце взрывается фейерверк.
Тосты посыпались один за другим, словно камни в реку. Каждый считал своим долгом встать, поднять бокал и произнести речь — длинную, вычурную, с обязательным упоминанием статуса, семьи, «светлого будущего». Я слушал их через силу. Все эти одинаковые пожелания «счастья, здоровья, благополучия» звучали, как фон, как заезженная пластинка.
Но я видел, что для Рины это вовсе не фон. Она ловила каждое слово — не потому, что ей это было интересно, а потому что она не могла расслабиться. Ей приходилось держать лицо, кивать, благодарить. Ей приходилось сидеть в этом платье, которое все обсуждали, и быть предметом десятков взглядов — любопытных, завистливых, жадных.
И каждый раз, когда она поднимала глаза, я замечал, что они ищут только меня. В этом было что-то такое, что вбивало гвоздь прямо в моё сердце. Она играла роль — ради меня. Ради моего мира, в который я её втянул.
Один из очередных тостующих — какой-то замминистра, небритый, с тяжелым голосом и нагловатой улыбкой — позволил себе лишнего. Поднял бокал, посмотрел прямо на Рину и сказал:
— Молодая жена у тебя, Даниил, что твой бриллиант. Но, признаюсь честно, такой блондинке место не только за семейным столом — ей бы на подиум мировых показов, чтобы каждый мужчина ахнул…
В зале захихикали, кто-то даже хлопнул по столу, поддерживая «шутку». А я почувствовал, как внутри меня что-то оборвалось. Рина улыбнулась — тонко, выверенно, но я видел, как её плечи напряглись.
Я встал. Спокойно, медленно, будто специально смакуя каждое движение. В зале стихло. Я взял свой бокал, но держал его так, что все могли видеть — рука у меня напряжена, вены проступили.
— Спасибо за ваши добрые слова, — произнёс я низким голосом, глядя прямо на этого «шутника». — Но вы ошиблись. Моей жене не место на подиумах, не место быть украшением чужих взглядов. Её место — здесь. Со мной. Она не бриллиант, не картинка для журналов. Она сердце. Моё сердце. И только моё.
Я сделал паузу. Рина замерла, глядя на меня. Я видел — щеки её горят, глаза блестят. Она понимала: это я ради неё, это я прикрыл её своей грудью от всего этого «мира мужчин».
— Так что, господа, — я поднял бокал чуть выше и усмехнулся, — можете любоваться, конечно. Грех не любоваться. Но учтите: любоваться можно только издалека. Прикоснуться не посмеет никто.
В зале раздался шум — кто-то зааплодировал, кто-то засмеялся, но уже нервно, понимая, что я не шучу.
Я сел обратно и наклонился к Рине. Она посмотрела на меня снизу вверх, её губы дрожали от сдержанной улыбки.
— Рыжий… — прошептала она, — ты ведь сейчас половину зала в каменный век отбросил.
— Пусть сидят там, где им место, — прошипел я в ответ и, не выдержав, коснулся её губ коротким поцелуем, совершенно неуместным для такого мероприятия.
Вечер приближался быстро, слишком быстро, как будто время само хотело сбежать из этого чертового зала, наполненного чиновниками, их пустыми улыбками, фальшивыми тостами и грязными мыслями. Я смотрел на часы, чувствовал, как с каждой минутой у меня внутри растет раздражение, и единственное, что удерживало меня от того, чтобы не выругаться вслух, была она — моя Рина. Но даже тут, даже на моей, мать его, свадьбе, кто-то из этих мразей осмелился потянуть к ней руки. Я отвернулся всего на минуту, всего на одну чертову минуту, и этого хватило: один из замминистров, жирный самодовольный урод с кольцом на пальце, женой и детьми дома, позволил себе лапать мою женщину. Моё сердце грохнуло о ребра, кровь стукнула в висках, но Рина, моя девчонка, оказалась быстрее.