Рина от смущения чуть не провалилась под землю, но я видел — ей одновременно и стыдно, и сладко от того, что все догадались.
А вот родители восприняли всё иначе. Моя мать бросила на меня строгий взгляд, в котором смешались укор и скрытая гордость: «Ну ты и… сынок». Отец же не выдержал и коротко фыркнул, прикрывая смешок бокалом.
Отец Рины — это было отдельное удовольствие. Он сидел за столом, поднял голову, увидел дочку, её горящие щёки, мои наглые глаза, и лицо его потемнело. Он сжал челюсть, даже бокал чуть не раздавил.
— Даниил… — произнёс он тихо, но так, что напряжение повисло в воздухе.
А я только усмехнулся, пожал плечами и, не отпуская Рину, ответил:
— Ваша дочь — моя жена. И я горжусь, что всем видно, насколько она… счастлива.
Рина толкнула меня в бок, но её трясло — от волнения и от того, что я не собирался оправдываться.
Влад, брат Рины, смотрел на меня с таким выражением, что я готовился к драке. Его взгляд был тяжёлым, исподлобья, руки скрещены на груди.
— Ты издеваешься? — процедил он, когда мы подошли ближе. — Вы только что расписались, и ты уже не можешь сдержаться? Моя сестра идёт так, будто… — он запнулся, бросив взгляд на Рину, — чёрт, Дэн, ты бы хоть… уважил момент.
Я усмехнулся прямо в его лицо:
— Я уважаю момент, Влад. Именно поэтому не смог ждать.
Воздух загустел, кто-то из гостей нервно рассмеялся, кто-то отвернулся, но все прекрасно знали — мы вернулись с озера другими. И скрыть этого было невозможно.
Я притянул Рину ближе, поцеловал её в висок демонстративно и тихо добавил, чтобы слышали только самые близкие:
— Привыкайте. Так будет всегда.
Рина зажмурилась от смущения, но я чувствовал, как под этой оболочкой стыда она горит от моей наглости — и от того, что внутри неё ещё пульсировало моё имя.
Музыка из колонок перекрыла напряжение. Ведущий по имени Макс, не дожидаясь, пока взгляды перестанут сверлить нас, хлопнул в ладоши и бодро крикнул:
— Молодожёны вернулись! Ну что, встречаем, дорогие гости!
Толпа ожила, раздались аплодисменты, кто-то захлопал слишком громко, явно подшучивая над нами. Я видел, как многие улыбаются — уже всем было ясно, почему мы исчезали, но теперь это стало частью праздника, своего рода «приправой».
— Горько! Горько! Горько! — посыпалось со всех сторон.
Рина закатила глаза, но я заметил её дрожащую улыбку. Я схватил её за талию, притянул к себе и впился в её губы. Она пыталась сделать поцелуй скромным, но я специально усилил, глубже, жёстче, так что гости заревели, зааплодировали, кто-то засвистел.
— Всё, хватит! — выдохнула она, отстраняясь, щеки горели, глаза сияли.
— Ага, щас, — ухмыльнулся я, снова чмокнув её в губы, на зло всем, а особенно её брату.
Дальше полетели конкурсы. Традиционные, но под градусом казались безумными. Нас заставили вместе разрезать ленточку с завязанными глазами — я держал ножницы, а Рина направляла мою руку, и я специально провёл по её бедру, чтобы она чуть не сорвалась на смех и ругательства. Толпа этого не заметила, но я видел, как она прикусила губу и шикнула на меня.
Потом был конкурс с танцем: ведущий включил что-то сумасшедшее, вроде старого «Бони Эм», и сказал, что молодожёны должны танцевать так, как будто «это их последняя ночь на земле». И тут я оторвался. Подхватил Рину на руки, закрутил, прижал к себе, потом резко опустил вниз, так что её платье опасно задралось. Все кричали, хлопали, а она, смеясь, упала мне на грудь, обняла и прошептала:
— Ты сволочь, Даня. Но я тебя люблю.
Дальше пошло караоке. Танька с Максом первыми выскочили на сцену — орали «Владимирский централ» так, что у всех текли слёзы от смеха. Потом Влад, Ринин брат, выпил пару рюмок и, к удивлению всех, схватил микрофон. И как выдал «Кино» — «Кукушку». Голос хриплый, сильный, и все на секунду замолчали. Даже я, даже после напряжения с ним. В конце ему аплодировали стоя, а Рина подбежала обнять его, и я понял — ладно, мы с ним разберёмся потом, но сейчас он тоже часть её счастья.
Егор под шумок тоже спел, причём выбрал какую-то лиричную песню и с хитрой улыбкой пару раз глянул на Рину. Я заметил, как она напряглась, и обнял её покрепче, показывая всем видом: «Моё».
Когда все устали от караоке, начались танцы. Сначала медленные — нас вывели в центр, включили «Nothing else matters», и я держал её, прижимая к себе так плотно, что мы двигались как одно тело. Она положила голову мне на плечо, а я шептал ей:
— Пусть они хоть всю ночь смотрят, ты всё равно моя, блондинка.
Потом музыка стала быстрее, народ пустился в пляс, даже родители вышли — мой отец с мамой, а Ринин отец с какой-то женщиной, по-моему Анастасией. Его лицо было ещё хмурым, но он всё же встал, взял женщину за руку, и даже пару раз посмотрел на нас мягче.