— Не советую мочить татуировку, — начал я, будто между делом, но на самом деле взгляд мой был прикован вовсе не к рисунку, а к тому, как под тонкой тканью платья двигается ее спина, как мягко переливается под светом лампы округлость ее задницы. — Две недели — минимум. Мазь наносить каждый день, не ковырять, даже если будет чесаться.
Черт… эта задница была как вызов, как дерзкая провокация, от которой в висках начинало биться кровь сильнее, чем от запаха свежей краски. Слишком большая, слишком аппетитная, слишком… манящая, чтобы не думать, как она ощущается под ладонями. Я подошел ближе, и она даже не шелохнулась, когда я наклонился, чтобы приклеить пленку. Мое дыхание касалось ее кожи, и я видел, как под платьем черным пятном мелькнули узкие стринги. Вот же черт, она явно понимает, что делает со мной.
— Спасибо большое, — произнесла она спокойно, чуть улыбнувшись.
— Не благодари, — ответил я, стараясь не выдать, что в голове у меня сейчас совсем не профессиональные мысли.
Она отошла к кассе, где ее уже ждал тот самый брюнет, и он, не колеблясь, оплатил работу. И я вдруг поймал себя на том, что ревную. Черт побери, к клиенту, которого вижу первый раз в жизни. К девушке, которую знаю всего пару часов. Но почему? Почему внутри все сжимается, когда он держит ее за талию, а она позволяет?
Они ушли. Я вернулся в кабинет, уселся за стол, вставил беспроводные наушники, включил рок, чтобы успокоить этот внутренний шум, и снова принялся за эскизы. Музыка била в уши, помогала переключиться, но все равно в голове крутились обрывки — ее смех, взгляд, мягкость кожи под моими пальцами, едва уловимый аромат чего-то сладкого, вперемешку с алкоголем.
Дверь распахнулась резко, глухо ударилась о стену и тут же закрылась. Я поднял глаза, вытащил наушники. И замер.
Она. Стоит в дверях, будто никуда и не уходила.
— Сумочку забыла, — сказала просто, и в этом «забыла» было что-то такое, что заставило меня понять: она не просто за вещью пришла.
Она подошла медленно, но уверенно, и прежде чем я успел что-то сказать, села мне на колени, будто это ее место. Ее руки вцепились в края моей футболки, дернули на себя, притянули ближе, и в следующую секунду ее губы обрушились на мои — горячие, жадные, требовательные, с привкусом текилы.
Это было не поцелуем, а вторжением, нападением, в котором я с готовностью проигрывал, чтобы тут же перехватить инициативу. Запах текилы смешивался с мятной жвачкой — резкий, пьянящий, сбивающий дыхание. Она кусала мою губу, и этот укус был как электрический разряд, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.
Я схватил ее за задницу, сжал пальцами, чувствуя упругость, и она тихо, но отчетливо простонала, прикусив мой язык. Это «нравится» было не вопросом — это было утверждением, подтвержденным ее телом, которое выгибалось ко мне.
Я жадно целовал, овладевал ее ртом, мой язык скользил, дразнил, пробовал, а она отвечала, выгибалась, цеплялась за мои плечи, будто боялась, что я оттолкну. Похотливая, чертова девочка, которая знает, что я хочу сорвать с нее это платье, сжать голую кожу ладонями, прижать к себе так, чтобы она почувствовала, насколько я сейчас готов ее взять.
Она оторвалась первой. Легко, резко, будто ничего не произошло. Встала, поправила платье и ушла, даже не оглянувшись.
А я остался сидеть, с бешено колотящимся сердцем, с членом, который больно упирался в джинсы, и с этой гребаной пустотой внутри, которая требует продолжения. И чувство… странное, липкое. Как будто я уже когда-то держал ее так, целовал так, сжимал так — в этой жизни или в другой. Как будто губы ее уже были моими, но память предательски молчит.
Chapter 4
Вся эта неделя тянулась вязкой, серой пеленой, где время будто растворилось в тумане, а мысли бродили в одном замкнутом круге. После того поцелуя я перестал быть собой — не мог сосредоточиться, не мог работать, не мог даже нормально спать. Машинка в руках дрожала, как будто я впервые держал её, а линии на коже клиентов выходили ровными только по привычке, но внутри всё время что-то ломалось, и я злился на себя за эту слабость.
Она была во мне всегда — утром, когда открывал глаза; днём, когда сидел над эскизами; ночью, когда пытался заставить себя заснуть. Да это было похоже на наваждение, на липкую зависимость, от которой невозможно отрезвиться. Ни одна девчонка, ни одна модель, которых я мог бы позвать к себе хоть сейчас, не могла пробить эту одержимость. Мой голод был завязан на ней — только на ней.
Я помню каждую секунду той татуировки. Зал был наполнен гулом машинок, тихим смехом и шуршанием перчаток, но всё это перестало существовать, когда я коснулся её кожи. Белые, почти прозрачные плечи, лёгкий запах чего-то цветочного и едва уловимого, тонкая дрожь под пальцами, когда машинка заходила на чувствительное место. Я тогда держал себя в руках с такой яростью, что ногти впивались в ладонь.