Лицо чистое, ни единого прыщика. Смешно. Какой же я ботаник без прыщей? Неубедительный. Но уже поздно менять.
Я вернулся в комнату, где на стуле ждала одежда. Клетчатая рубашка, на два размера больше моего. Она свисала с плеч, скрывая и мышцы, и татуировки, делая мою фигуру почти бесформенной. Брюки, которые болтались на бёдрах, словно не мои. Поверх рубашки — вязанный жилет. Ещё бы подтяжки, и картинка была бы завершена. В зеркале на меня смотрел какой-то другой парень. Я взял линзы: карие. Зеленых глаз больше нет. Очки — толстая оправа, стекла чуть увеличивают взгляд. Теперь передо мной стоял вполне симпатичный, но абсолютно незаметный ботаник. И самое важное — никто не догадается, чей я сын.
Я сунул в старый рюкзак пару тетрадей, убрав учебники на видное место — для правдоподобности. Спустился вниз. Отец сидел за столом, пил кофе, и, услышав мои шаги, обернулся. Сначала молча. Потом рассмеялся. Мама, подняв глаза, схватилась за сердце, будто увидела привидение.
— Ты тоже это видишь? — спросила она, переводя взгляд на отца.
— Вижу, — он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Это точно наш сын?
— А теперь честно, вы меня узнали? — спросил я, делая вид, что мне всё равно.
— Если бы не твои рыжие волосы, — мама покачала головой, — я бы не узнала. А к чему вся эта маскировка, Данька?
— Потом расскажу, — ответил я, проходя к плите. — Сейчас есть хочу.
— Тебе бы ещё подтяжки надеть, — засмеялся отец.
И это говорил вечно серьёзный мэр города, человек, который на заседаниях раздаёт распоряжения с лицом, как у скульптуры. А вот над сыном смеётся.
— Я тоже об этом подумал, — признался я.
Мама поставила на стол тарелку с макаронами и сардельками. Запах был настолько домашним, что в животе тут же заурчало. Я сел, не дожидаясь, пока остынет, и начал есть. Хотелось вцепиться в эту тарелку, как в спасение, и смыть этим вкусом из головы всё, что сожгло меня за последние дни.
Я выскреб до последней капли соус с тарелки, не оставив ни одного макаронинного сиротинки, и, откинувшись на спинку стула, шумно вздохнул, будто этим вздохом можно было смыть остатки сна и вязкого утреннего безразличия. Наклонился к маме, чмокнул её в щёку — она пахла чем-то теплым, домашним, как свежеиспечённый хлеб, и этим запахом вдруг захотелось обернуться в одеяло и остаться дома, но нельзя. Натянул на ноги свои старые, немодные кроссовки, уже потерявшие цвет и форму от бесконечных прогулок и дождей, накинул куртку — тяжелую, плотную, с отлетающими нитками на манжетах, но с какой-то почти магической способностью греть не только тело, но и чувство безопасности. Закинул на плечо свой старый, местами потрёпанный рюкзак, из которого я предварительно загрузил учебники и конспекты, чтобы он выглядел как атрибут студента-ботаника, а не сына мэра, и поплёлся на остановку, насвистывая про себя, но скорее от нервов, чем от радости.
Самое отвратительное в этой затее — это автобус. Городской, старый, с хрипящим двигателем и запахом мокрых курток. Автобус, в котором теряется личное пространство и исчезает иллюзия, что ты хоть немного особенный.
Когда он, наконец, подкатил с опозданием, я испытал двойственное чувство — радость от того, что он всё-таки приехал, и раздражение от того, что приехал полный. Народ толпился у дверей, кто-то уже заранее вытягивал руки, цепляясь за поручни, и протискивался внутрь. Втиснулся и я, словно в консервную банку, где каждая секунда — испытание. Стоять было тяжело, потому что каждая кочка бросала нас друг на друга, ноги мне отдавили дважды, а одна женщина в попытке удержать равновесие едва не отправила мне в пах своей сумкой — и я чудом увернулся. В такие моменты кажется, что цивилизация — миф, а люди в транспорте превращаются в какие-то неуклюжие зверьки, которые борются за квадратный сантиметр свободы.
Доехав до нужной остановки, я прорвался наружу, как ныряльщик, вырвавшийся на поверхность. Мятый, с ощущением, что меня только что перемесили в тесто, с отдавленными ногами и колотящимся сердцем, я бросил взгляд на часы — да, опаздываю. И это только добавило внутреннего раздражения.
Хотелось закурить. Курю я редко, исключительно в моменты нервного перегруза, и то украдкой, но тут… нервишки уже пели гимн тревоги. Однако ботаник, в которого я сейчас играл, курить, разумеется, не должен. Маска требует жертв.
Сдав куртку в гардероб, поймал на себе странный, почти жалостливый взгляд гардеробщицы. Её губы дрогнули в улыбке, но глаза словно говорили: "Бедный мальчик, жизнь тебя ещё потреплет". Я промолчал, кивнул, и пошёл искать аудиторию.