Я лишь молча кивнула, наблюдая, как в её взгляде появляется азарт, как она уже в голове строит свои смешные, детские планы на «ботаника». И, возможно, это и к лучшему. Потому что мне он не нужен.
Лекция тянулась невыносимо долго, как будто время нарочно вязло в густом, липком сиропе, в котором каждый тик секундной стрелки превращался в мучительный скрежет. В аудитории было душно, хотя окна распахнуты настежь, и откуда-то тянуло влажным ветром, приносящим с собой запах мокрого асфальта и далёкого сигаретного дыма. Обычно на таких парах я даже не пытаюсь делать вид, что слушаю — музыка в наушниках, быстрые линии на полях тетради, привычные каракули, которые я вычерчиваю автоматически, не задумываясь. Но сегодня, почему-то, я оставила телефон в сумке, наушники — в кармане, и сама не поняла, зачем вдруг решила слушать этот бесконечный поток информации, льющийся с кафедры.
Моя татуировка уже давно перестала болеть — только поначалу зудела, тянула кожу, и эти первые дни были как испытание, но Влад всегда приходил с тюбиком мази и важным видом. Он сам смазывал рисунок, уверенный, что я всё испорчу, если трону. Конечно, я на следующий день поворчала, что не маленькая, и свои руки у меня есть, но в глубине души была ему благодарна — хотя бы за то, что он воспринимал этот кусок моего тела как что-то, о чём нужно заботиться. И, чёрт возьми, мне нравилась эта татуировка. Она была дерзкая, живая, как шрам, который я выбрала сама.
Только меня смущал один момент — воспоминание о мастере, который её делал. Влад, конечно, тогда заметил, как я кидала на него заинтересованные взгляды, и даже сказал что-то насмешливое, но я не скрывала, что парень был… да что там, он был чертовски хорош собой. Эти руки — боже, эти руки! Неожиданно нежные, почти ласковые, несмотря на то, что держали иглу и оставляли под кожей след. Его ухмылка была опасной, такой, от которой в груди поднимался жар, а голос — тёплый, чуть хриплый, будто шёл прямо в кровь и разгонял её быстрее. И глаза… ярко-зелёные, такие, что казались нереальными, слишком насыщенные для обычного человека, как будто из какой-то старой ирландской сказки. Ухоженная борода, мягкая, не колючая, да и сама по себе почти невесомая.
Я помню его силу, то, как он держал меня, как будто знал каждое моё движение ещё до того, как я его сделаю. Помню его губы — мягкие, чуть прикусывающие, и этот наглый, шаловливый язык, который сводил меня с ума. Чёрт, я не помню, когда в последний раз так заводилась, когда текла буквально от одного поцелуя, но у него… у него всё было идеально, даже там, где мужчины обычно переоценивают себя.
И вот зачем я снова думаю о нём? Сидя на скучной лекции, в окружении этих безликих лиц, я вдруг уношу себя в память о чужих руках, чужом запахе, чужом голосе. Это глупо. У меня сегодня свой «сексуальный марафон» — блондин, высокий, с улыбкой, которая больше подходит для рекламного буклета, чем для реальной жизни. Нужно уже выбросить мастера из головы и вернуться в привычный мне мир, где всё просто: встреча, страсть, и никаких лишних разговоров.
Но нет. Мозг снова уводит меня в сторону. Вот почему, чёрт побери, Владик подружился с этим троллем? Да, он симпатичный, и, наверное, в каком-то другом времени я бы обратила на него внимание, но не сейчас. Хотя… я могла бы многое в нём изменить. Всё, от стиля одежды до манеры говорить. А всё равно… то о мастере думаю, то о нём. Куда меня вообще несёт? Может, я и правда на рыжих слабая?
У тролля, кстати, одеколон хороший — не тот дешевый, от которого мутит, а тёплый, чуть древесный, с какой-то тонкой ноткой, похожей на запах осенних листьев, раздавленных под ногами. Запах, который не кричит, а тихо держится рядом, заставляя иногда глубже вдохнуть.
— Рина, ты идёшь? — голос Лили вывел меня из этого блуждающего потока мыслей.
— Что? — я подняла глаза, моргнув пару раз, словно выныривая на поверхность.
— Лекция закончилась, поехали, — сказала она, поднимая свою сумку с пола.
Я неторопливо потянулась, почувствовав, как затекла спина, и, бросив тетрадь в рюкзак, поднялась, уже придумывая, как за остаток дня стереть из головы всё лишнее.
Мы вышли из душной аудитории, и я едва удержалась, чтобы не зевнуть во весь рот. День, наконец, закончился, и это значило, что пора переключаться на что-то, что способно вытрясти из моей головы мысли о двух рыжих наглецах, вьющихся вокруг меня, словно у них на лбу написано «поиграйся мной». Единственное лекарство — гимнастика. Пару часов на брусьях и коврах, мышцы будут гореть, руки — дрожать, а в голове станет тишина, в которой нет ни их улыбок, ни запахов. Потом — работа в ресторане, официанткой, куда я снова втиснусь в эту обтягивающую форму, натяну фальшивую улыбку и буду таскать подносы, пока ноги не откажутся идти. А потом — Эрик, и его упорная манера забивать меня до тех пор, пока мысли не рассыпаются, а тело не остаётся пустой оболочкой. Секс как очистка системы — без намёка на романтику.