Как же она злила меня в тот день. Не просто злила — поджигала изнутри, капля за каплей, своей наглой улыбкой, ленивыми движениями, взглядом, в котором нет ни страха, ни покорности. А потом, когда решила устроить свой маленький спектакль с этими чертовыми стонами… я, мать его, чуть не сорвался. Это ведь не просто звук, это было как удар током по нервам. Я слышал каждую интонацию, каждый сдавленный выдох, и, черт возьми, в голове невольно рисовалась картина: она подо мной, выгибается, закусывает губу, и вот эти самые стоны — уже мои, настоящие, вырванные из неё, а не фальшивка. Я тогда сжал зубы так, что челюсть свело, чтобы не сорваться и не вломиться в её комнату.
После того, как я спалил её на этом маленьком шоу, она будто решила просто вычеркнуть меня из своего поля зрения. Ни слова. Ни взгляда. Только ругань на Влада — мол, тот не защищает её от друзей-идиотов, особенно от меня, от «ботаника-девственника». Усмешка сама собой тянулась к губам, когда я слышал это. Если бы она знала, насколько она далека от истины.
Я ведь мог сорваться в любой момент. Мог подойти тогда, взять за подбородок, заставить посмотреть в глаза, поцеловать так, чтобы этот поцелуй выбил у неё всю показную надменность. Но я держал себя в руках. Даже в университете она делала вид, что меня не существует. Три дня. Три грёбаных дня, и она всё время ускользала. Стоило мне появиться — она уже отворачивалась, будто ей неприятно даже моё присутствие рядом.
И вот что бесило больше всего — со мной, в нормальном виде, когда я делал ей татуировку, она была другой. Живая. Тёплая. Готовая к игре. После — целовалась, и, я уверен, мы бы пошли дальше. Но с «ботаником» она даже разговаривать не хочет? Вот тут уже было непонятно — то ли она сама не понимает, что я один и тот же человек, то ли просто боится признаться, что я задеваю её куда глубже, чем она готова признать.
Сегодня новый день. Университет. Я снова пытался её смутить — пару двусмысленных фраз, чуть больше взгляда, чем обычно, лёгкое касание плеча, но она будто надела броню. Не слушала, не реагировала, зато я заметил, как она рисует. Вся её тетрадь — сплошь разрисованная, линии чёткие, штрихи уверенные. Она сосредоточена, губы чуть приоткрыты, и в этот момент я почти забыл, что хотел её злить. Почти.
Прошло две пары. Мы с Владом решили прогулять последнюю — уже на выходе я зашёл в туалет. И там — Кирилл.
— О, тролль, ты тоже тут? — усмехнулся он.
Да, за это прозвище я даже благодарен. Многих из одногруппников я уже запомнил, и Кирилл был первым, кто назвал меня «троллем». Он же и предупреждал держаться от Рины подальше. Но я не из тех, кто слушает чужие советы, особенно когда они касаются девушки, которую я уже для себя отметил.
Я для себя решил: эта девчонка будет моей. Неважно, что для неё сейчас карьера важнее любви. Неважно, что она боится близости, боится привязаться. Она может бояться чего угодно, но я сделаю так, что она будет бояться только одного — потерять меня. И, поверьте, бояться будет.
— Я, кажется, тебя предупреждал держаться от Октябрины подальше, — сказал он, сложив руки на груди.
— И что? — я поднял бровь.
— Отвали от неё. Ты для неё ничего не значишь. — Его усмешка была такая, что пальцы сами просились в кулак.
— А ты значишь? — я ответил той же усмешкой, глядя прямо в глаза.
— Слушай сюда, тролль. Она никогда на тебя не посмотрит. Не то что будет с тобой.
Он скользнул взглядом по моему внешнему виду — видимо, всё ещё видел в стоящем перед ним человеке того самого тихого, незаметного «ботаника». О, как он будет кусать локти, когда узнает, кто я на самом деле.
Со мной войны начинать не надо. Потому что я всегда играю в долгую. И всегда побеждаю.
Я уже собирался пройти мимо, но Кирилл вдруг перегородил дорогу, опершись ладонью о плитку рядом с моей головой, будто хотел не пустить. В его глазах была та самая самодовольная ухмылка, которую я видел на лицах людей, уверенных, что знают тебя насквозь.
— Слушай, тролль, — начал он, чуть склоняясь ближе, — ты, кажется, совсем не понимаешь, с кем связался. Октябрина — не для таких, как ты.
Я только медленно выдохнул, глядя на него так, словно передо мной стояла неугомонная шавка, гавкающая на машину.