— Ну что, красавцы, оценивайте платья, — сказала мама, с лёгкой улыбкой бросив на нас взгляд.
Я медленно прошёлся взглядом по девушкам. Сегодня у мамы были брюнетки — три абсолютно разных, но каждая в своём роде безупречная. Одна — с холодной красотой и кожей, будто фарфоровой; другая — с тёплыми, мягкими чертами лица, от которых хотелось смотреть дольше; третья — та, что приковывала внимание движением, лёгким, кошачьим, как будто она не просто позировала, а жила в этом платье.
Сами платья… Мама умела делать так, что ткань двигалась вместе с телом. Лёгкий шёлк, игриво поблёскивающий на свету, кружево, которое не выглядело вульгарно, но всё же намекало на чувственность, и резкие, архитектурные линии, которые подчёркивали фигуру. Но я знал — мама ждёт не только восторгов, но и честного мнения.
— Тут слишком длинный подол, — сказал я, указывая на платье первой модели, — она теряется в нём. Сделай выше на пару сантиметров, пусть лодыжки покажет.
— Здесь перебор с камнями, — кивнул я на вторую, — платье само по себе сильное, не нужно отвлекать блеском.
— А это… — я посмотрел на третью модель, задержав взгляд чуть дольше, чем следовало, — идеально. Даже трогать не надо.
Мама одобрительно кивнула, а я заметил, что Влад всё это время стоял чуть в стороне, с видом человека, который не знает, куда деть глаза, чтобы не казаться грубияном.
Антонина Павловна, не оборачиваясь, но явно всё слыша и контролируя каждое движение на кухне, громко сказала:
— Ну что стоим? Все за стол! Суп остывает, а он у меня не для красоты варился.
Она махнула рукой в сторону массивного дубового стола у панорамного окна, за которым раскрывался вид на сад, утопающий в мягком вечернем свете. Мы с Владом двинулись туда, а за нами — мама, делая на ходу короткие пометки в блокноте, и отец, появившийся в дверях тихо, почти незаметно, как всегда.
Влад, когда увидел отца, на секунду замер. Высокий, широкоплечий, с тем взглядом, которым он, наверное, разбирает любого собеседника на детали, отец и без слов умел давить авторитетом. К этому добавьте маму — всю из себя светскую, уверенную, с такой харизмой, что ей не нужно было повышать голос, чтобы её слушали.
Мы расселись. Я — как всегда, напротив матери, отец — на торце стола, Влад — сбоку, между мной и мамой. Ему явно было не по себе: я видел, как он по привычке расправил плечи, но руки всё равно сжал в замок под столом, а взгляд старался не задерживать ни на одном из родителей слишком долго.
— Владислав, — начал отец, беря вилку, — чем увлекаетесь, кроме учёбы?
— Э… спорт, — коротко ответил Влад, словно выбирал слова так, чтобы не ляпнуть чего-то глупого. — Футбол… иногда зал…
— Футбол? — мама улыбнулась. — Интересно. Данька ведь никогда не любил командные виды спорта.
— Ну… — Влад чуть кашлянул, — наверное, это потому, что я больше по бегу и…
— И по дракам, — вставил я с усмешкой, глотая ложку супа.
Мама чуть приподняла бровь, отец усмехнулся — едва заметно, но я-то видел. Влад отвёл взгляд в сторону тарелки.
— А чем собираетесь заниматься после университета? — спросил отец уже мягче, но всё так же пристально глядя.
— Ну… пока думаю… — Влад явно мучился, как дать ответ так, чтобы это звучало серьёзно, но не пафосно. — Может, свой бизнес, может…
— Главное, — перебила мама, — чтобы было дело, которое радует. А остальное приложится.
Антонина Павловна тем временем принесла на стол второе блюдо — утку с яблоками и тонкой корочкой, от которой исходил аромат, заставлявший желудок Влада предательски бурчать.
— Угощайтесь, Владислав, — сказала она с лёгкой, почти материнской теплотой.
— Спасибо… — он взял нож и вилку, но я видел, что он всё ещё слегка зажат, будто ел под прицелом телекамер.
А для меня всё это было абсолютно привычно: разговоры за столом, в которых вопросы родителей перемежаются обсуждением дел мамы или каких-то новостей от отца. Всё шло своим чередом, а Влад постепенно, с каждой минутой, начинал отпускать внутреннее напряжение — но всё равно сидел прямо, словно сдаёт экзамен.
Влад сидел за столом, едва прикасаясь к блюдам, и временами смущённо отводил взгляд, когда родители внимательно обращались к нему, будто изучая новинку на витрине дорогого магазина. Его лицо, обычно спокойное и уверенное, сейчас слегка покраснело, губы непроизвольно сжались, а глаза метались между тарелкой и моими родителями, словно пытаясь найти спасение в самой неприметной точке кухни. Он казался чужим в этом антураже — просторная кухня, пропитанная ароматами блюд Антонины Павловны, шум посуды, неспешный гул разговоров — всё это было не его стихией, и я невольно наблюдал за ним с интересом и лёгким сочувствием.