Макс пожал плечами, смеясь, словно это был самый простой вопрос в мире:
— Да я хрен его знает, — усмехнулся он, словно между строк читая моё замешательство. — Она вообще забрала с собой мою девчонку, представляешь? И куда они делись — фиг знает. А ты чего такой? Отшила, значит?
— Мягко сказано, — выдавил я сквозь зубы, пытаясь не вспоминать, как её губы, язык и тело горели у меня на коже, — но всё же кто-то должен знать её.
Макс пожал плечами, пожимая руки:
— Если и есть такие, то сейчас все уже бухие под зад, а блондинок здесь, как грязи — больше, чем у тебя мыслей в голове, братан.
— Блять... — выругался я про себя, чувствуя, как волна раздражения и растерянности накрывает с головой.
Вот такой вот весёлый Новый год мне выпал — со вкусом горечи, непредсказуемости и обещанием, что эта ночь ещё даст о себе знать, но уже совсем по-другому.
Chapter 1
Я вернулся. Не думал, что эти слова когда-то станут значить для меня больше, чем просто факт. Вернулся — в наш серый, провинциальный, но до боли родной город, который, казалось, за эти годы так и остался прежним, застыл во времени. Здесь всё ещё те же неровные тротуары, которые я когда-то знал на ощупь, те же облупленные фасады домов, где краска отслаивалась годами, и те же старые фонари, свет которых в туманные вечера размывался в мягких, теплых ореолах. Я помнил каждый поворот, каждый закуток, где можно было затеряться наедине с собой, и каждое шумное место, куда мы с пацанами врывались, когда хотелось веселья. Чёрт, я даже помнил запах этих улиц — смесь сырости, асфальта и чего-то домашнего, родного, чего нет ни в Лондоне, ни в каком другом городе.
Не думал, что можно так скучать по дому. Не по стенам и крыше, а по людям, которые стоят там, впереди, ждут, улыбаются, машут мне. Четыре года прошло, но Макса я узнаю издалека, из тысячи. Даже если бы он полностью сменил образ — всё равно бы узнал.
Я медленно пошёл к ним. Макс, конечно, изменился. За эти годы он успел жениться, и теперь вот, стоял рядом со своей женой и моей двоюродной сестрой — с Танькой, разумеется — обнимая её за талию, осторожно, но крепко, будто боялся, что кто-то сможет вырвать её из его рук. А у неё уже седьмой месяц — округлый живот, и в каждом её движении теперь была эта особая мягкость, свойственная женщинам, которые носят в себе новую жизнь.
Макс подрос — буквально. На голову выше стал, черт возьми. Наконец-то отрезал свои дурацкие, вечно взъерошенные блондинистые патлы, которыми так гордился в старших классах, сменил стиль — теперь на нём была аккуратная чёрная рубашка, сидящая так, что подчёркивала его широкие плечи. Брекеты, которые мы когда-то дружно стебали, остались в прошлом, а вместе с ними и подростковая угловатость. Он качался — это было видно по рукам, по спине, по тому, как рубашка чуть тянулась на груди. Но глаза остались прежними — ярко-голубыми, озорными, с тем самым бесстыдным блеском, который говорил: «Я что-то задумал, и тебе это вряд ли понравится».
А рядом с ним — Танька. Её невозможно было спутать ни с кем. Низкая, но с таким присутствием, что казалось, она может затмить собой любую толпу. Чёрное каре лежало идеально, ни одного выбившегося волоска. Округлившиеся формы только шли ей, придавая в её внешности ту женственность, которой раньше, в школьные годы, она сама стеснялась. Но в её зелёных глазах всё так же сверкал этот дерзкий, вызывающий огонёк, способный за секунду превратиться либо в ураган ярости, либо — если повезёт — в тихую, понимающую теплоту, от которой хотелось довериться.
Мы обнялись с Максом крепко, по-мужски, похлопали друг друга по спине, и я поймал себя на том, что сжимаю его сильнее, чем хотел. Чёрт, как же я соскучился. Четыре года в Англии, четыре года среди чужих улиц, чужих лиц — и вот теперь я снова здесь, с теми, кто знает меня лучше, чем я сам.
— Пиздец, ты накачался, — сказал Макс, отстраняясь и оценивающе глядя на меня.
Я ухмыльнулся. С Максом мы знали друг друга с детского сада. Наши семьи дружили, и мы всегда были либо вместе, либо по уши в какой-то очередной глупости. Мы лазили по гаражам, будто это был наш личный парк развлечений, однажды даже умудрились угнать отцовскую машину, думая, что «немного покатаемся и вернём». Закатывали шумные вечеринки в родительских домах, когда те уезжали — и, конечно, всегда попадались. Богатенькие дети, свободные, дерзкие, уверенные, что весь мир для них — всего лишь большая игровая площадка.
— Ты тоже времени зря не терял, — сказал я, скользнув взглядом на его плечи и осанку.
Потом я повернулся к Таньке. Она всегда была особенной. Когда-то в школе я задирал её, дёргал за косы, мог стащить её портфель, просто чтобы понаблюдать, как она злится. И теперь вот она стояла передо мной — всё та же, и в то же время совершенно другая. Я чмокнул её в щёку.