— Да, мало! — Рина шагнула ближе к брату, будто нарочно, чтобы бросить ему это в лицо. — Потому что хотя бы с ними я чувствую, что жива, понимаешь? Они не читают мне морали, не пытаются контролировать каждый мой шаг!
— Чувствуешь, что жива?! — Влад почти выкрикнул, срываясь. — Это ты называешь жизнью? Каждый раз возвращаться домой воняющей алкоголем и в чужих духах?! Это твой способ забыть то, что с нами случилось?
Её глаза прищурились.
— А ты что? — её голос стал тихим, но в нём звенела сталь. — Ты просто спрятался за роль правильного брата, вечного спасателя, чтобы никто не заметил, что ты сам пустой внутри. Ты даже Эшли забыл.
— Не смей, — голос Влада дрогнул, но в нём сразу поднялась угроза. — Не смей её трогать.
— А что? — она издевательски усмехнулась. — Это правда. Если бы она тебя видела сейчас, она бы отвернулась. Ты же сломался, Влад. Только ты это прячешь, а я — нет.
Я видел, как у Влада напряглись челюсти, как его пальцы сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Он пытался дышать ровно, но она продолжала вонзать в него слова, как ножи.
— Может, я и пустая, — продолжила она, — но я хотя бы пытаюсь жить. А ты живёшь прошлым, как старик. Вечно ноешь, как всё было, и боишься, что будет дальше.
— Да я… я тебя вытаскивал, Рина! — взорвался он. — После того Нового года! Когда ты закрылась в своей чёртовой комнате, когда перестала есть, когда от тебя осталась одна тень — я! Я был рядом! Я таскал тебя к врачам, я слушал твои истерики, я вытирал тебе слёзы, а ты… ты теперь смотришь на меня, как на врага?!
Она хмыкнула.
— А может, ты просто пытался из меня сделать ту, кем я быть не хочу? Удобную сестрёнку, которая будет сидеть дома и тихо молчать, пока ты живёшь своим прошлым.
Я почувствовал, как воздух в комнате стал почти невыносимым. Влад сделал шаг к ней, лицо его было искажено гневом, дыхание тяжёлое.
— Да ты неблагодарная… — начал он, но Рина перебила его.
— Скажи уже, что жалеешь, что я вообще родилась. Давай, выговорись.
Влад выдохнул, но в этот раз не сдержался — резкий, быстрый, словно отрефлектированный, удар ладонью пришёлся ей по щеке. Глухой хлопок отозвался эхом в тишине. Рина замерла, глаза её расширились — не столько от боли, сколько от того, что он осмелился. Щека тут же наливалась красным, а в её взгляде появилась та самая стылость, от которой мурашки пробежали у меня по коже.
— Всё, хватит! — я резко встал, подойдя к Владy, схватил его за плечо и оттащил в сторону. — Остынь, чёрт возьми! Это твоя сестра!
Влад тяжело дышал, в глазах метался огонь и какая-то горечь, как будто он сам испугался того, что сделал, но не мог признаться в этом даже себе.
Рина, не говоря ни слова, медленно повернулась к нему, её губы дрогнули в кривой усмешке, но глаза были холодными, как лёд.
— Поздравляю, — тихо произнесла она, — я тебя ненавижу.
Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что со стены чуть не слетела фотография. В коридоре осталось тяжёлое, густое молчание. Влад опустился на диван, уткнулся лицом в ладони, а я остался стоять, чувствуя, что после этой ночи между ними уже никогда не будет как раньше.
Я опустился рядом с Владом, чувствуя, как от него исходит густое, тяжёлое напряжение, словно от перегретого металла, который вот-вот начнёт трескаться. Он сидел сгорбленный, плечи опущены, взгляд упирается в пол, будто тот мог дать ответы на вопросы, которые он сам боялся произнести вслух. Пальцы машинально тянулись к бутылке виски на столике, и я даже не стал его останавливать — сейчас алкоголь казался ему единственным способом хоть немного заглушить то, что жгло изнутри.
— Влад? — тихо, почти осторожно произнёс я, наблюдая, как он наливает себе полный стакан, и янтарная жидкость колышется в дрожащей от напряжения руке.
Он поднял на меня глаза — усталые, затуманенные, с какой-то новой, непривычной тенью. Не гнев, не обида, а скорее то самое опустошение, которое наступает после бури, когда понимаешь, что разрушил не только то, что было, но и то, что могло быть.
— Она успокоится… — начал я, но даже сам почувствовал, насколько слабо и беспомощно звучат эти слова. — Помиритесь вы.
Он усмехнулся — коротко, без радости, скорее, с горечью.
— Нет, Дэн. Она не простит такого. — Глоток, ещё один. Он выдохнул, и в этом выдохе было всё: злость на себя, растерянность, тихое отчаяние. — Я впервые поднял руку на неё…
Я видел, как его это разъедает. Словно он сам себе казался чудовищем, которого ещё вчера даже в мыслях не существовало. Он сидел передо мной, но будто уже был где-то далеко, в голове возвращаясь к этой секунде — к хлопку ладони о её кожу, к выражению её лица.