Я слышал, как он рылся в шкафах, что-то падало на пол, звенело стекло. Вернулся он с трясущимися руками, в одной — шприц, в другой — ампула.
— Дэн, держи её! — его голос был резким, но в нём дрожала паника.
Я шагнул к Рине. Она стояла, сгорбившись, глаза пустые, дыхание всё так же рваное, как будто из неё выкачали всю энергию, всю злость, оставив только выжатую оболочку. Я протянул руки, но она дёрнулась, словно я был ещё одной угрозой.
— Рина, спокойно… Это я, — говорил я тихо, но она не слышала. — Может, скорую? — я поднял глаза на Влада, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Она не контролирует дыхание, Влад!
— Сейчас… Сейчас пройдёт, — он говорил быстро, не глядя на меня, сосредоточенно заполняя шприц. — Я введу ей успокоительное, просто держи её.
Она билась, отталкивала меня, ногти царапнули мне руку, но я всё-таки схватил её за запястья, чувствуя, как тонкие кости дрожат в моей хватке. Развернул к себе спиной, прижал к груди, чтобы зафиксировать. Она выгибалась, вырывалась, но у неё уже не было сил — только хаотичные движения, словно у тонущего, который в панике хватается за всё подряд.
— Рина, дыши… Вспомни, как дышать, — голос Влада был низким, он тянул слова, пытаясь поймать её внимание, но она не реагировала.
Я чувствовал её дыхание — слишком быстрое, горячее, будто в каждом вдохе было больше боли, чем кислорода. Сердце её колотилось в спину, как пойманная птица в клетке. Я держал крепко, боясь, что отпущу — и она рухнет в темноту, из которой уже не вернётся.
Она билась в моих руках всё сильнее, хотя казалось, что сил у неё уже не осталось. Пятки ударяли по полу, ногти скребли по моим запястьям, оставляя красные полосы, тело выгибалось, словно я держал не человека, а дикое, загнанное животное, которое решило, что проще умереть, чем поддаться.
— Пусти… Пусти меня… — её голос был хриплым, рваным, каждое слово вырывалось вместе с отчаянным всхлипом. — Дай… дай мне умереть… пожалуйста…
У меня похолодело внутри. Эти слова ударили сильнее любого удара. Она просила об этом не с вызовом и не в злости — а тихо, почти умоляюще, как человек, который действительно не видит иного выхода.
— Заткнись! — взорвался Влад, и его голос был уже не просто злым, а сорванным от боли. — Ещё раз скажешь такое — я…
Он оборвал себя, но в его лице было всё: злость, страх, беспомощность. Руки его дрожали, пока он держал шприц, ампула чуть не выскользнула.
— Рина, мать твою… — он почти простонал, подходя ближе. — Ты не понимаешь, что ты делаешь с нами…
Она дёрнулась ещё раз, но я держал крепко, прижимая её к себе. Я чувствовал, как её лопатки остро врезаются в мою грудь, как тело мелко дрожит.
— Вводи, — сказал я коротко, потому что сам уже боялся, что она вырвется и просто рухнет лицом в пол.
Влад подхватил её за руку, рвано вдохнул и ввёл иглу в вену. Она попыталась отдёрнуть руку, но я перехватил её крепче. Игла вошла легко, поршень шприца медленно ушёл вниз, и в этот момент я впервые почувствовал, как её дыхание стало чуть длиннее.
— Всё… Всё… — тихо говорил Влад, вынимая иглу. — Сейчас отпустит…
Она всхлипнула, но уже не билась так яростно. Плечи начали опускаться, руки обмякли в моей хватке, дыхание стало глубоким, хоть и неровным. Голова её клюнула вперёд, и я почувствовал, как вес её тела изменился — она стала почти невесомой, как кукла.
Я медленно отпустил её, и Влад аккуратно уложил сестру на кровать. Мы оба стояли рядом, молча, слыша только её тихое, всё ещё чуть прерывистое дыхание.
Осадок остался тяжёлый, вязкий, будто после пожара, когда вроде бы всё потушено, но в воздухе ещё стоит запах гари. Влад молчал, сжав кулаки, и я видел, что он злится уже не на неё, а на себя. Я тоже чувствовал это — глухое чувство вины, что мы вдвоём не смогли остановить её раньше, что довели до такого состояния.
Мы оставили Рину в её комнате, дверь не закрывали, хотя тишина за ней теперь давила куда сильнее, чем её крики минут двадцать назад. Я слышал её прерывистое дыхание даже сквозь приглушённый шум из гостиной. Каждое всхлипывание будто царапало по нервам. Влад остался в зале, на диване, бутылка виски стояла рядом, словно немой свидетель того, как всё пошло по пизде.
Я прошёл туда и сел напротив него. Он сидел, опершись локтями на колени, ссутулившись так, будто на спину ему навесили мешок с камнями. Лицо серое, глаза пустые, только губы дрожат — не от холода, а от того, что внутри него кипит, но выхода нет.
— Это я виноват, — выдохнул он почти шёпотом, даже не глядя на меня.
Я откинулся на спинку кресла, в груди защемило. Чёрт, я ненавижу вот это — когда человек сам себя жрёт изнутри, и ты видишь, что он буквально разваливается, но не можешь просто взять и залатать дыру.