— Тут нет твоей вины, — сказал я тихо. — Ей просто тяжело всё это тащить одной.
Он только покачал головой, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Пламя на секунду осветило его лицо — губы сжаты в тонкую линию, взгляд в пол, и в этих глазах такая усталость, что на секунду я подумал: он старше меня лет на десять, хотя мы ровесники. Он протянул мне сигарету, и я взял её. Затянулся, почувствовав горький дым в лёгких, и на мгновение стало легче, но это облегчение было обманчивым — словно делаешь вдох перед тем, как снова нырнуть в ледяную воду.
— Я должен был быть ей опорой, — сказал он после долгой паузы, выдыхая дым медленно, как будто вместе с ним пытался выпустить из себя всю вину. — А выходит, что всё это время опорой была она. Её панические атаки для меня… как смерть.
Я заметил, как он слегка повёл плечами, будто хотел стряхнуть с себя этот груз, но не смог.
— Это часто бывает? — спросил я, уже зная, что ответ мне не понравится.
Влад усмехнулся, но в этой усмешке не было ни грамма веселья.
— После смерти Эшли — да, довольно часто. Они ведь с детства дружили, гимнастика, тренировки, соревнования… Они были как день и ночь. Эшли — тихая, мягкая, а Рина — ураган. Но они… они дополняли друг друга. — он отвёл взгляд, щёлкнул пеплом в пепельницу.
Я сделал ещё одну затяжку, дым обжёг горло, но это помогало удержаться от лишних вопросов. Влад тут же зажёг себе ещё одну сигарету, словно первой было недостаточно, чтобы заглушить боль.
— Приступы стали реже, когда она начала ходить по врачам. Но потом… она залила всё алкоголем, — он пожал плечами. — А потом — просто секс на пьяную голову.
Я молчал. Эти слова застряли в воздухе, как горький запах дешёвого табака, и я понимал: он говорит не для того, чтобы я понял, а потому что ему нужно выговориться.
— Почему ты не сказал об этом родителям? — наконец спросил я.
Он поднял глаза и на секунду они блеснули злостью.
— Потому что Рина права, им насрать на нас. Как только нам стукнуло тринадцать, мы их больше не видели. Приезжали на пару месяцев, потом снова съёбывали. Всё детство мы жили сами по себе. Я думал, что Рине это не так важно… А оказалось — нужно было. Но уже поздно. Я пытался заменить ей и отца, и мать.
Он затушил сигарету, но руки его дрожали.
— Думаю, надо всё-таки поговорить с ними, — тихо сказал я.
— Она не захочет, — отрезал он. — И сейчас… она в таком состоянии, что я даже боюсь лишнее слово сказать. Жаль, что ты увидел всё это. Нашу жизнь. Её… и мою.
Влад опустил голову, и голос его стал почти неслышным:
— Я боюсь её потерять, Дэн. Мы с ней как одно целое. Если умрёт она — умру и я.
Эти слова легли между нами, тяжёлые, холодные, как камень. Я понимал, что в них нет преувеличения. И именно это пугало меня больше всего.
Chapter 8
Рина.
Утро — или, может, уже день — пришло слишком быстро, как будто ночь просто моргнула и исчезла, оставив меня наедине с гнетущим похмельем и вязким туманом в голове. Я не хотела открывать глаза, но всё равно сделала это — и тут же пожалела. Свет из окна ударил в зрачки болезненным белым лезвием, так, что мне показалось, будто кто-то пытается выжечь остатки сна прямо изнутри. Глаза ныли, словно я плакала всю ночь без остановки, горло саднило, а голос застрял где-то глубоко, как будто его заблокировал комок, который невозможно проглотить.
За дверью слышались голоса — низкий, хриплый, чуть насмешливый тролля и усталый, срывающийся Влада. Они говорили негромко, но каждое слово будто пробивалось сквозь толщу стен и резонировало в моих висках. Я не пыталась вслушиваться — у меня не было ни сил, ни желания. Слушать кого-то означало снова включаться в этот мир, а я… я хотела остаться в пустоте.
Мысли, как сорвавшиеся с тормозов, помчались обратно во вчерашний день. Всё началось как обычно: университет, тренировка, работа — привычная механика, в которой я давно жила на автомате. Потом клуб: громкая музыка, дым, алкоголь, чужие руки, чужие взгляды. Я пила жадно, как утопающий глотает воздух, курила, чтобы затуманить голову, и всё время пыталась прогнать из мыслей тролля, который упорно возвращался, даже если я затыкала его образ другими лицами. Потом — секс в машине. Спонтанный, пустой, без намёка на чувства. Просто чтобы заткнуть эту внутреннюю боль, хоть на пару часов.
Дальше — туман. Не помню, как оказалась дома. Но помню резкий, обжигающий разговор с Владом. Ссора, в которой мы оба потеряли контроль. И момент — единственный, но разящий, — когда он впервые поднял на меня руку. Я замерла, как от пощёчины не только по коже, но и по душе. А потом… потом истерика, паническая атака, руки тролля, удерживающие меня, пока я не провалилась в пустоту.