И теперь… теперь мне хотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе. Уйти туда, где никто не вспомнит, что я существовала. Мне было стыдно до дрожи, до тошноты. Стыдно за всё — за то, что наговорила брату, за то, что загоняла себя в это самоуничтожение, за то, что вообще жива.
Я ведь тоже знала, что он переживает по-своему. Да, Влад глушил боль женщинами, но он никогда не жаловался, никогда не позволял себе забыть об Эшли. Я же… я пыталась вычеркнуть её из памяти, чтобы не видеть, как мои воспоминания ломают меня.
Эшли. Моё сердце болезненно сжалось от одного её имени. Перед глазами всплыло её лицо — смеющееся, яркое, живое. Та, которая умела обнять так, что казалось, весь мир становится безопасным. Та, с которой мы были как две стороны одной медали. И та, которую я… убила.
Нет, не физически. Но я же знаю: если бы не я, она была бы жива. Если бы я тогда не написала, не попросила её забрать меня с той проклятой вечеринки, она осталась бы дома с родителями. Не пошла бы спасать мою задницу в ту ночь. Не встретила бы по дороге того чёртова пьяного водителя. Это я втянула её в это. Я настояла, чтобы она пришла. Я торопила её. Я слышала в трубке её усталый голос, и всё равно умоляла: «Пожалуйста, забери меня».
И она пришла. И не дошла.
С тех пор я жила с этим, как с приговором. Четыре года гнила изнутри, скрывая правду от Влада. Он до сих пор верит, что это несчастный случай, что Эшли просто оказалась не в то время не в том месте. А я… я знаю, что «не то место» — это была я.
— Рина? — тихо позвал он, открыв дверь.
Я медленно повернула голову. Сегодня он выглядел так, будто за одну ночь выгорел дотла. Волосы взъерошены, слипшиеся пряди выдавали бессонные часы, когда он, возможно, просто сидел и думал. На нём старые спортивные штаны, домашняя футболка, мятая и чуть перекошенная на плече. Но главное — глаза. Пустые, как выжженное поле. Там была боль, вина, усталость. Он был сломан.
— Уходи, — выдавила я, и мой голос прозвучал так глухо, что сама испугалась его.
— Давай хотя бы вместе позавтракаем? — он сделал шаг, словно пробуя лёд на прочность.
— Уходи, — повторила я чуть громче, но с тем же холодом.
Он опустил взгляд, задержался в дверях на пару секунд и едва слышно прошептал:
— Прости меня…
Когда дверь за Владом тихо прикрылась, тишина снова заполнила комнату, давящая, как мокрое одеяло. Я лежала, уставившись в потолок, но через пару минут пальцы сами потянулись к тумбочке, где лежал телефон. Это было похоже на мазохизм — я знала, что сейчас сделаю себе только хуже, но остановиться не могла.
Я открыла мессенджер и пролистала вниз, туда, где хранились старые, уже выцветшие от времени переписки с Эшли. У нас были тысячи сообщений, но я искала те, последние, которые врезались в память, как шрамы на коже.
Вот.
22:46
— Ты где?
22:47
— Дома, с родителями. А что?
22:47
— Приезжай за мной, я не могу тут больше находиться.
22:48
— Брина, уже поздно. Я завтра рано встаю.
22:48
— Эш… пожалуйста. Мне понравился один парень, я выпила слишком много и накурилась. Он меня заводит, я боюсь, что натворю глупостей, если ты меня не заберёшь.
22:49
— Ладно. Пешком пойду, автобус уже не ходит.
22:49
— Только быстрее. Я не выдержу его близости.
Последнее сообщение от неё пришло в 23:02:
— Через пятнадцать минут буду, жди у входа.
После этого — тишина. А в 23:18 мне позвонил какой-то мужчина, голос дрожал, и он говорил что-то про «аварию», про «скорую», про то, что «девушка в тяжёлом состоянии». Я помню, как выронила телефон прямо на асфальт, как руки перестали слушаться, как в голове билась одна мысль: «Нет. Нет. Нет».
Эшли так и не дошла до вечеринки. Не успела. Какой-то пьяный ублюдок выскочил на тротуар на своём чёртовом внедорожнике, и она оказалась на его пути. Удар был такой силы, что… я даже не могу это закончить в голове.
Я смотрела на экран, на наши последние строки, и ощущала, как всё внутри сжимается в болезненный комок. Эти слова — мои просьбы, моя настойчивость — стали тем самым грузом, который я таскаю четыре года , и он всё тяжелее. Я буквально затолкала её в ту ночь, вытолкнула из её тёплого дома в холодную улицу.
Я видела, как тогда падал снег, как фонари выхватывали из темноты медленно кружащиеся белые хлопья. Она шла навстречу мне — и навстречу своей смерти.