Я перечитывала эти сообщения снова и снова, как будто пыталась найти там хоть намёк, что всё могло сложиться иначе. Но их строки были выжжены в моей памяти, и каждая буква жгла сильнее, чем любая рана. Всё, что я написала, каждый символ, отправленный в ту ночь, стал для меня смертным приговором. Для неё — окончательным, для меня — пожизненным.
Я тогда просто хотела, чтобы рядом был кто-то свой, чтобы меня удержали за руку, чтобы я не сорвалась. А в итоге я сорвала с неё всё — дыхание, смех, жизнь. Она ведь могла остаться дома, могла лечь спать в своей комнате, под тёплым пледом, среди запаха маминых духов, а не выйти в холод и тьму навстречу этому чудовищу за рулём.
Я не просто виню себя — я знаю, что виновата. Эта уверенность, как гвоздь, вбитый в сердце, не даёт мне ни дышать, ни спать, ни есть. Я не могу смотреть на снег без того, чтобы не вспомнить, как он кружился над её волосами в тот вечер, как свет фонарей рисовал на асфальте мягкие золотые круги, в которые она так и не ступила.
Я убила не только Эшли. Я убила себя. Но смерть моя — не быстрая, а медленная, растянутая на годы. Каждый день я просыпаюсь, и этот день уже испорчен тем, что я проснулась. Каждый вдох — напоминание, что я всё ещё здесь, а она — нет.
Влад не знает всей правды. Он думает, что это просто несчастный случай, но если бы я открыла рот и сказала всё… он бы никогда на меня больше не посмотрел. Он потерял девушку, которую любил, а я — подругу, которая была мне ближе, чем родная сестра. Но я ещё и тот человек, по чьей вине он её потерял.
Иногда я думаю о том, чтобы всё это прекратить. Просто… выключить. Чтобы перестало болеть, чтобы перестало давить в груди, чтобы в ушах перестал звучать её смех, обрывающийся в моих воспоминаниях, как оборванная нота. Смерть для меня уже не кажется страшной — страшно вот так жить, таская на себе этот камень, который с каждым годом становится тяжелее.
И в голове всё время один вопрос: если я её туда отправила… значит ли это, что я должна пойти за ней?
Я лежала неподвижно, словно окаменевшая, и в то же время чувствовала, как под кожей, глубоко, где-то между рёбрами и сердцем, что-то медленно, методично разъедает меня изнутри. Не боль — скорее жгучая, вязкая, удушающая вина, густая, как чёрная патока, в которую ты увязаешь, пока не перестанешь шевелиться. Я прожила с этим четыре года, и за это время моё отражение в зеркале превратилось в чужое лицо, в которое я не могу смотреть. Я превратилась в девушку, которую когда-то презирала бы — в пустую оболочку, готовую отдать своё тело кому угодно, лишь бы на час забыться. Любовь? Я её не заслуживаю. Тепло? Оно мне противопоказано. Нежность? Она ранит сильнее ножа. У меня есть только карьера, работа до изнеможения, бесконечная гонка за чужими ожиданиями — потому что в этой гонке я хотя бы чувствую себя чем-то нужной, хоть и ненадолго.
Дверь открылась медленно, почти бесшумно, и в проёме появился Влад. Он держал в руках поднос — белая чашка, тонкая ложка, тарелка с едой, которая пахла так, будто её готовили с заботой. Он поставил поднос на тумбочку рядом с моей кроватью, но даже не посмотрел на еду — его взгляд был прикован ко мне. А за ним вошёл Даниил. Я выпила только воду, так как после алкоголя, все горло резало, а вода успокоила.
Я почувствовала, как в груди что-то неприятно дрогнуло. В нём было что-то… опасно манящее. Он был не из моего мира, слишком правильный, слишком светлый для того болота, в котором я тону. Его глаза — тёплые, карие, с мягким блеском — не должны были задерживаться на таких, как я. Я же знала: позволить себе хоть что-то к нему почувствовать — значит совершить ещё одну ошибку, а я уже и так живу из одних ошибок. Я — свой собственный палач, который каждый день приговаривает себя к продолжению этой пытки.
— Рин, пожалуйста, поешь, — голос Влада дрогнул, и это дрожание было хуже любого крика.
Я поставила обратно пустую кружку, и вернулась в свое положение, не повернула головы в его стороны. Смотрела в потолок, в эти искусственные звёзды, нарисованные давно, когда мы с ним ещё смеялись, а не избегали друг друга.
— Уйдите, — сказала я тихо, но в каждом слове был холод.
Я знала: если они останутся, я могу сорваться. Снова начнётся истерика, я разрушу всё вокруг, как вчера, а потом… потом они опять будут меня спасать. Но спасать уже нечего. Четыре года я живу в аду, и, что страшнее всего, я сама выбрала не искать выхода.
— Рин, прости меня за вчера… — тихо сказал Влад.
Владик, боже… Это не тебе нужно просить прощения, а мне. Я лишила тебя счастья, вырвала из твоей жизни ту, кого ты любил. Я ненавижу себя. И родителей — за их пустоту. И весь этот мир — за то, что он продолжает жить, будто ничего не произошло.