— Привет, Третьякова.
— Привет, соловушка, — ответила она, и уголки её губ изогнулись в той самой насмешливой улыбке, которую я помнил ещё с уроков литературы, когда она спорила с учителем.
Не любил я, когда она меня так называла. Вот будь это школа — заставил бы её побегать по коридору, с пузом или без. Но сейчас… Сейчас она выглядела так, что даже мне хотелось признать — сестра она классная. Особенно, когда не выё… особенно, когда не спорит. И да, теперь я окончательно понимал, почему эти два безумца вместе. Макс мог довериться ей, а она могла удержать его от ошибок, от его вечной тяги влезть туда, куда не стоит.
Мы шли к машине медленно, почти лениво, хотя ноги сами подталкивали вперёд — мне до боли хотелось оказаться дома, увидеть родителей, вдохнуть этот знакомый запах маминой кухни, где вечно смешивались ароматы свежего хлеба, кофе и её любимого жасминового чая. Хотелось просто сесть в кожаное кресло в гостиной, закинуть ногу на ногу, слушать, как за стеной что-то гремит на кухне, и наконец позволить себе расслабиться. А уже завтра, на свежую голову, можно будет браться за дела, готовиться к университету, к новой главе жизни.
Да, я понимал, что с точки зрения логики возвращение сейчас, за три месяца до конца учебного года, было решением на грани безумия. Слишком поздно, чтобы это имело хоть какой-то практический смысл. Но оставаться там, в Лондоне, и продолжать разыгрывать из себя довольного жизнью парня, когда всё внутри кричало о том, что это ложь, я больше не мог. Иллюзии имеют мерзкую привычку душить медленно, почти незаметно, и в какой-то момент я почувствовал, что либо вернусь, либо окончательно утону в этой золотой, но ледяной клетке.
— Признавайся, Дэн, — Макс толкнул меня локтем в бок, прищурившись так, как делал это ещё в школе, когда выманивал из меня признания, — нашёл там, в своей Англии, девушку?
Я усмехнулся, бросив на него короткий взгляд.
— Нет. Наши девчонки не сравнятся с теми, — ответил я ровно, но с лёгкой тенью иронии.
— Вот и правильно, — тут же вставила Танька, поправляя ладонью непослушную прядь волос, выбившуюся из её идеальной причёски.
— Ладно, родители, — позволил я себе ухмылку, — выкладывайте, что там с вашим наследником.
И тут понеслось. У Таньки будто включили режим безостановочного вещания. Она начала рассказывать, как они с Максом делали детскую — спорили из-за цвета стен, ковра, из-за того, где должна стоять кроватка, а где комод. Раз десять они успели переругаться так, что объявляли друг другу холодную войну, потом — мирились, бурно и шумно, иногда в тот же день.
— Вот, представь, — с жаром говорила она, — он настаивает на серых стенах, «чтобы было стильно», а я ему говорю: ребёнку нужен цвет, нужен свет! А он — упёртый, как баран.
— Я просто хочу, чтобы было не как в дешёвом детсаду, — парировал Макс, чуть приподняв бровь и бросив на меня взгляд: мол, поддержи мужика.
— А с именем — вообще кошмар, — продолжала Танька. — Я говорю: давай выберем что-то современное, красивое. А он...
— А я, — перебил Макс, — говорю: будет Никита. Мужское имя, сильное, короткое.
— Никита! — вспыхнула она. — Это же имя моего бывшего одноклассника, который таскал у меня бутерброды!
— Вот поэтому и будет Никита, — ухмыльнулся Макс.
— Ты... ты просто невозможен! — Танька закатила глаза, и я не выдержал, засмеялся.
Они могли спорить до хрипоты, но я знал — через пару минут Макс обнимет её за талию, а она, ворча, положит голову ему на плечо, будто и не было этой сцены.
Мы подошли к парковке, и я машинально втянул в себя воздух — глубокий, жадный вдох. Здесь он был другим. Не таким, как в Англии, где он казался стерильным, вычищенным до безжизненности. Там он пах мокрым асфальтом и дорогим кофе, но был пустой, как вымытая ваза без цветов. Здесь же в каждом вдохе было что-то живое — смесь тёплой пыли, аромата свежего хлеба, бензина и чуть влажных тополиных листьев. Этот запах был домом.
Как бы я ни старался прижиться в Англии — дорогие спортзалы, залитые светом бутики, парикмахеры, знавшие цену каждой стрижке, бокс, вечера в модных кафе — всё это было чужим. Я мог позволить себе любую роскошь, но она не имела для меня вкуса. Университет, с его безупречными оценками и престижными профессорами, стал для меня не гордостью, а пыткой. Каждый день я чувствовал, что не на своём месте.