Когда на экране начали мелькать мягкие кадры фильма, я понял, что даже это — спокойное движение жизни, тихий шёпот мира — теперь кажется мне драгоценным. Я сжимал руку Рины чуть сильнее, почти инстинктивно, и она не отдернулась, просто прижалась сильнее, доверяя. И в этот момент я почувствовал странное, почти священное спокойствие: всё тревожное, что было до этого, — исчезло. Осталось только тепло её тела рядом со мной, лёгкий аромат волос, мягкое дыхание, тихий звук её сердцебиения, сливающийся с моим.
Влад, сидя на диване, тихо улыбнулся, наблюдая за нами. Я видел, как на его лице отражается облегчение — она снова в безопасности, пусть даже на мгновение. А я, Даниил, понял, что рядом с ней я готов быть чем-то большим, чем просто другом: якорем, опорой, тихим убежищем, куда можно вернуться, когда мир слишком суров. И в этом молчаливом уюте, под мягкий свет лампы и тихие кадры фильма, я впервые за долгие годы почувствовал, что всё может быть хорошо, если она рядом.
Мы смотрели фильмы один за другим, и каждый кадр на экране будто пытался заполнить пустоту, которая возникла между нами. Рина сидела рядом, но её присутствие ощущалось скорее как холодный ветер в комнате — едва заметный, но пронизывающий до костей. Она была не в своей тарелке, это чувствовалось во всём: в том, как она осторожно перебирала лапшу палочками, будто каждая крупинка могла ускользнуть и уйти вместе с её ощущением контроля над миром; в том, как время от времени её взгляд отрывался от экрана и уходил куда-то внутрь самой себя, в её тёмный, закрытый мир, куда не проникал ни смех, ни разговор. Её карие глаза были затуманены, а ресницы — редкие, но длинные — слегка слиплись от редких слёз, которые она, видимо, так и не решилась вытереть.
Я видел, как она борется с собой. С одной стороны — желание дать шанс, хотя бы себе, хотя бы этому миру, даже мне, а с другой — привычка закрываться, отстранять всех, кто может причинить боль, даже невольно. Я бы хотел показать ей ту любовь, которую она заслуживает, ту самую безусловную, где не нужно бояться, где можно быть собой. Я мечтал, что однажды возьму её на нашу яхту, увезу куда-нибудь далеко в море, где солнце и ветер смоют её страхи. Но я сейчас для нее ботаник, я человек тихих удовольствий, поэтому пока наши «приключения» ограничивались кино. Всё равно я хочу, чтобы она увидела, кто я на самом деле, чтобы поняла, что перед ней не просто ботаник-девственник, а сын мэра, тату-мастер, человек, который может дать ей мир, полный заботы и безграничной любви.
Но вот она вдруг снова отошла в сторону, словно холод, исходящий от неё, распространился по комнате. Она заняла место на диване чуть поодаль, сложила руки на груди, скрестила ноги, подбородок приподнялся, а карие глаза теперь смотрели в никуда. Её губы — пухлые, слегка розоватые — сжались в тонкую линию. Я чувствовал, как её тело закрывается, будто стеклянная стена возводится между нами, прозрачная, но непробиваемая. Холод её дистанции почти физически ощущался, и я ощутил лёгкую дрожь в груди — смесь тревоги и раздражения, смешанная с волнением, которое будоражило меня сильнее, чем любой фильм.
Владик сидел рядом, сгорбленный чуть-чуть, глаза-хамелеоны то серели, то зеленели, отражая его растерянность. Он вообще не понимал, что происходит. Я тоже не понимал. Мы с ним переглянулись, и в этом взгляде было одновременно недоумение и тревога: как так, недавно она целовалась со мной, лежала на моей груди, а теперь вдруг, словно по щелчку, превращается в совершенно другую — холодную, недоступную, как будто всё это время мы наблюдали лишь её тень.
Потом в дверь настойчиво позвонили, Влад пошел открывать, и слышались знакомые голоса. В комнату влетели новые люди — Егор и рыжая подруга Рины. Рыжая Лиля вошла с энергией, громко, словно луч солнца пробился сквозь тьму, — приветливо и уверенно:
— Привет, ребята!
Рина, даже не оборачиваясь, с ледяной ухмылкой произнесла:
— Лиля, я обещала тебе уступить дорогу с троллем, не благодари.
Я почувствовал, как напряжение в груди усиливается. Этот её холодный тон, эта почти игривая жестокость, пробудили во мне одновременно злость и возбуждение, как будто вызов был брошен прямо мне. Я видел каждый её жест: Коса спадала на плечо, отражала свет лампы, создавая почти ауру недосягаемости; её тонкая талия скрывалась под футболкой, бедра были изящны, но уверенно выражены в силуэте; губы слегка сжаты, но такой холодной красотой, что от этого трудно было отвести взгляд.