— Ты почти всё рассказала, Лиль, — сказала она тихо, но так отчётливо, что каждый в коридоре услышал. — Только упустила пару деталей.
Лиля замерла, Влад чуть приподнял брови, Егор отвёл взгляд, а я… я уже чувствовал, что сейчас будет что-то, что я не смогу выбросить из головы.
— Помнишь того женатого фотографа? — продолжила Рина, глядя уже не на Лилю, а на Влада. — Да, я была его любовницей. И да, его жена нас застукала. Но вы, не знаете, что тогда я ушла от него… не потому что стало стыдно, а потому что его жена предложила мне деньги, чтобы я исчезла. И я взяла их.
Влад замер, и это было хуже любого крика — он просто смотрел на неё так, будто перед ним стоял чужой человек.
— Или вот тот случай в клубе, — Рина усмехнулась, и в этой усмешке не было ни капли раскаяния. — Да, я ушла с мужиком, и да, он слил фотки. Но знаете что? Я сама ему их отправила. Чтобы другие видели. Чтобы знали, что мне всё можно.
Лиля, кажется, даже не ожидала, что её удары Рина превратит в оружие против самой себя.
— А про Настю… да, я спала с её парнем. Не потому что влюбилась или он мне нравился, а потому что знала, как это её убьёт. Хотела, чтобы она почувствовала, каково это — когда всё, что ты любишь, рушится.
Влад сделал шаг назад. Его лицо стало каменным, но глаза… в них я видел — он больше не знал, кто стоит перед ним.
И у меня внутри началась война. Часть меня хотела схватить её, встряхнуть, заставить замолчать, вырвать из этой ледяной маниакальной откровенности. Но другая… чёрт, другая часть видела в ней что-то до ужаса честное, сырое, незащищённое. Не оправдания, не ложь — а голую правду, вывернутую наизнанку, чтобы все отвернулись.
И я не знал, что меня рвёт сильнее — желание её удержать или желание отвернуться, как это сейчас делал Влад.
Рина не прекращала свой поток. Она говорила ровно, почти холодно, но каждое её слово било в висок, как тяжелый молот. В этих фразах не было ни истерики, ни оправданий, ни даже попытки смягчить углы — только сухие факты, выложенные с такой отточенной жестокостью, будто она заранее репетировала, как уничтожить всех одним залпом. Она смотрела на Лилю прямо, без моргания, и это было страшнее любых криков.
Я слушал её и чувствовал, как что-то болезненно сжимается у меня внутри. Даже у меня, привыкшего видеть грязь в людях, сердце дернулось, когда я понял, с какой легкостью она рассказывает о своей жизни, об этих, казалось бы, разрушительных для любой репутации моментах, — и всё это так, словно речь идёт о чужой судьбе, а не о ней самой. Она словно сожжённый дьявол, от которого остался только уголь и холодное пламя, но, чёрт возьми, она не врала. Ни капли игры, никакой напускной драмы — только вывернутая наизнанку правда.
— Знаешь, Лиля, я, может, и не святая, — её губы дрогнули в насмешке, — но ты намного хуже. Я могла при всех сейчас открыть карты твоей жизни… но не стану.
Голос у неё был ровный, но в нём звенел такой яд, что Лиля на секунду побледнела, а потом резко отвернулась.
Молчание затянулось, вязкое, давящее, будто в комнате стало меньше воздуха. Лиля не выдержала первой — всхлип, дрожащие руки, и она, почти спотыкаясь, в истерике вылетела из квартиры, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.
Я перевёл взгляд на Влада. Он стоял, чуть опустив голову, сжатыми кулаками, будто боролся с желанием что-то сказать или сделать. В его глазах не было злости, но там поселилось нечто хуже — тихое, тягучее разочарование, которое, я знал, он будет носить в себе долго. Егор смотрел на Рину с непонятным выражением — то ли недоумение, то ли жалость, то ли… интерес, который он сам не хотел признавать.
А Рина просто развернулась и ушла в комнату. Никаких слов, никаких объяснений. Дверь скрипнула, за ней что-то глухо упало на пол, послышалась возня, потом шаги — быстрые, резкие.
Она вышла, уже держа в руках большую сумку. Накинула пальто так, что оно сбилось на одно плечо, натянула кроссовки, даже не завязав шнурки.
— Октябрина, ты куда? — Егор сделал шаг к ней, но она даже не посмотрела.
— Подальше отсюда. Вы посмотрели шоу, надеюсь, оно вам понравилось. — Сухо, без намёка на эмоции, словно она просто констатировала факт.
— Рина, не твори глупостей, — голос Влада был хриплым, напряжённым.
Она повернула к нему голову, и в её взгляде был лёд, острый, как осколки стекла.
— Что, братик? Неприятно было слушать такое дерьмо? Зря ты тогда спас меня четыре года назад.
— Стой! — рыкнул я, почти не контролируя тон.
Она медленно перевела взгляд на меня, губы изогнулись в презрительной усмешке.
— Пошёл нахуй, тролль.