— Четыре года, блядь! Четыре! — его голос уже сорвался, и в нём слышалась не просто злость, а какая-то отчаянная боль. — Я ради неё… а она…
Он пнул табурет, и тот, перевернувшись, с грохотом ударился о стену. Я быстро подошёл, встал между ним и остальным, готовый, если надо, просто физически его остановить.
— Влад! — рыкнул я, пытаясь перекричать грохот. — Хватит устраивать цирк!
— Ты вообще слышал, что она сказала? — он резко ткнул пальцем мне в грудь, так что я на долю секунды сжал кулак, но удержался. — Ты слышал, кем она себя выставила?!
— Слышал. И что? — я шагнул ближе, не давая ему пространство для очередного броска к мебели. — Она это сделала специально, чтобы уколоть. Ты ведёшься на её игру.
— Это не игра! — рявкнул он, и с силой ударил кулаком по стене, так что на белой краске остался серый след. — Это предательство!
— Это твоя сестра, — напомнил я жёстко, глядя ему прямо в глаза. — И если ты её сейчас окончательно возненавидишь, то назад дороги уже не будет.
Он стоял, дышал тяжело, ноздри раздувались, в глазах — чистая, дикая злость, смешанная с отчаянием. Я видел, что он на грани — ещё шаг, и он действительно раскрошит гостиную в труху, просто чтобы выкинуть из себя то, что сейчас жжёт изнутри.
— Влад, — я говорил тише, но твёрдо, — разъеби сейчас всё вокруг, и что дальше? Ты останешься с пустой комнатой и той же ненавистью. Оно того стоит?
Его плечи дрожали, кулаки были так сжаты, что пальцы побелели, но он остановился. Не потому, что успокоился — нет, он просто упёрся в стену моего голоса и понял, что дальше только падение.
Егор в это время молча поднял табурет, но даже он выглядел так, будто не до конца верит, что Влад удержится.
Влад всё-таки услышал то, что я пытался вбить ему в голову сквозь его ярость, словно ломясь в запертую дверь. Он стоял, тяжело дыша, облокотившись о край стола, а потом резко схватил телефон, будто только сейчас вспомнил, что может её догнать. Его пальцы дрожали, но он упрямо набрал номер Октябрины. Гудки тянулись мучительно долго, каждый словно резал нервы. Она не отвечала. Влад сбросил, набрал снова. И снова. И снова. Минут десять он просто метался по комнате, сжимая телефон в кулаке, бросая его на диван, тут же подхватывая обратно, глядя на экран, как будто мог заставить его ожить одним взглядом.
Минут через сорок это уже походило на истязание — не только его, но и нас с Егором. Мы сидели, каждый в своём углу комнаты, но напряжение было таким плотным, что казалось, можно коснуться его рукой. Влад выглядел так, будто его сожрали изнутри — глаза налились кровью, губы пересохли, по лицу скатывались редкие капли пота, хотя в квартире было прохладно.
— Чёрт… — выдохнул он и снова нажал вызов.
И вдруг — звонок. Экран вспыхнул её именем. Мы с Егором почти одновременно выпрямились, я даже почувствовал, как сердце ударилось о рёбра.
— Алло? — голос Влада был глухой, но полный надежды. — Риночка, прости меня, пожалуйста…
Тишина. Тяжёлая, тянущая пауза, в которой я уже понял, что на том конце не она.
— Подождите… какая авария?.. — Влад начал терять цвет лица, как будто кто-то выкачивал из него кровь. — Она жива?… То есть… в тяжёлом состоянии?.. А как… сама?
Я видел, как его челюсти дрогнули, как он отшатнулся от пустого воздуха, как пальцы, всё ещё сжимающие телефон, стали белыми, почти восковыми. А потом он резко вскинул руку и метнул аппарат в стену. Пластик разлетелся, экран с треском отскочил, батарея покатилась по полу.
— Влад? — осторожно спросил Егор, хотя и сам выглядел так, будто у него пересохло горло.
Влад поднял на нас взгляд, и в нём было что-то, от чего у меня похолодели ладони.
— Рина прыгнула под машину… — сказал он ровно, почти без эмоций, но каждое слово врезалось в меня, как удар кулаком.
Я почувствовал, как что-то внутри меня обрушилось. Не сжалось — именно рухнуло, как будто под ногами треснула земля. В груди поднялась тяжёлая, острая волна — смесь ужаса, вины, гнева на неё, на себя, на весь этот проклятый день. Егор открыл рот, но не смог произнести ни слова — только шумно выдохнул, опустив глаза в пол, словно пытался сбежать от реальности.
А Влад… Влад сорвался. Уже без сдерживания, без попыток контролировать себя. Он схватил табурет и с силой швырнул его в телевизор. Экран погас с глухим треском. Он поддел ногой журнальный столик, тот перевернулся, книги и пульт посыпались на пол. Его движения стали резкими, почти бездумными — он крушил всё, что попадалось под руку, как будто разрушая квартиру, он мог отменить услышанное, стереть последние слова из своей головы.