Я встал, перехватил его за плечи, но он дёрнулся так, что чуть не сбил меня с ног.
— Влад! — рявкнул я, удерживая его и ощущая, как мышцы под руками каменеют от ярости. — Остановись!
— Я должен был её удержать! — выкрикнул он, и голос его сорвался, стал ломким. — Я должен был догнать, а я…
Он вывернулся, схватил стоящую рядом лампу и швырнул её в стену. Я держал его, не отпуская, чувствуя, как он буквально горит изнутри, как у него сбивается дыхание, а в глазах — полная потеря.
А я… я стоял и понимал, что сам не знаю, что чувствую. Потому что, несмотря на весь этот ад, несмотря на то, что она, возможно, только что перечеркнула свою жизнь… меня всё ещё тянуло к ней.
Chapter 11
Месяц спустя.
Каждое утро было серым. Не важно, что календарь показывал апрель, что за окном уже давно сошёл снег, и где-то там, в другом мире, пели птицы и распускались почки на деревьях. Здесь, внутри меня, всё было одинаково тусклым, бесцветным, будто кто-то перекрыл доступ к свету. Дни летели неотличимыми друг от друга, недели стекали в однообразную, холодную массу, и теперь, оглянувшись, я с ужасом осознавал — прошёл уже месяц без неё.
Точнее, без той неё, которую я знал, которую любил, которая могла одним взглядом свести с ума или добить колкой фразой. Октябрина умерла в тот же день, и да, её тело выжило, но всё остальное — исчезло, растворилось, выгорело дотла. Вместе с ней в тот день умерли и другие — какие-то случайные люди, которых я даже не знал, но это не имело значения. Для нас эта авария стала концом мира.
Влад пил. Пил так, будто пытался залить в себя целое море, чтобы утонуть и больше не всплыть. Винил себя бесконечно, снова и снова прокручивая тот момент, когда она ушла, и он не догнал. Егор пил вместе с ним, не потому что хотел, а потому что не мог оставить друга в этом одиночестве. А я… я уходил в спортзал. С утра до ночи. Гонял себя до изнеможения, до дрожи в мышцах, до тошноты, потому что физическая боль была единственным, что хоть как-то заглушало ту пустоту, что разъедала меня изнутри.
Родители заметили, что со мной что-то не так, и тревога их росла, как снежный ком. Я рассказал всё — про неё, про тот день, про её попытку самоубийства, про то, что с нами стало потом. Честно говоря, я ожидал другого. Думал, они махнут рукой, скажут что-то вроде: «Сын, ты просто влюбился в больную девчонку, это пройдёт». Но они удивили меня. Они сделали всё, чтобы помочь ей, и при этом — так, чтобы она даже не догадалась, что это их заслуга. Нашли хорошего психотерапевта, договаривались с врачами, уточняли, что ей нужно, говорили о ней с заботой, как будто она уже стала частью нашей семьи. И всё это — инкогнито, осторожно, без давления.
— Данька, скажи честно, чем она тебя так зацепила? — однажды спросила мама, глядя на меня с тихим недоумением и тревогой в глазах.
— Она не зацепила… — я выдохнул и посмотрел в сторону. — Я полюбил её.
Признаться в этом было странно и больно. Потому что кого я теперь любил? Призрак? Пустую оболочку того, кем она была?
Ей, кажется, было всё равно. В университете она сидела как чужая, словно отгороженная от всего мира невидимой стеной. Без эмоций. Без интереса к происходящему. Глаза пустые, застывшие, будто смотрят внутрь себя, туда, где никому не место. Она не общалась ни с кем, отвечала на вопросы сухо, ровно, иногда даже не глядя на собеседника. Дома — почти всё время спала, и этот сон был не отдыхом, а каким-то бесконечным бегством. Ела мало, без аппетита, механически, будто выполняла скучную обязанность. Не смеялась. Не язвила. Даже не злилась.
После аварии врачи настрого запретили ей возвращаться к гимнастике — и это, я думаю, окончательно вырвало у неё последний смысл. Влад пытался шутить, подбадривать, напоминать о чём-то хорошем, но я видел, как он боится — боится, что потерял сестру, хотя физически она всё ещё рядом. Но я уже понимал — душой она ушла.
Я часто оставался у них на ночёвку, сидел с ней вечерами, говорил, рассказывал что-то, иногда даже читал вслух. Но она не слушала. Лежала на диване или на кровати, смотрела в потолок или в стену. Даже когда я аккуратно убирал волосы с её лица, пальцами касался холодной кожи щеки, она не реагировала. Не отстранялась, но и не приближалась.
Месяц. Целый месяц — и ни одного признака жизни в её взгляде. И я начинал бояться, что однажды этот взгляд закроется совсем, навсегда.
Я спустился вниз медленно, будто ноги не хотели нести меня туда, где живут нормальные люди, которые завтракают, строят планы, говорят о чём-то повседневном. Внизу уже царила та самая утренняя суета — тихая, размеренная, почти уютная. Отец, в свежевыглаженной рубашке и с аккуратно уложенными рыжими волосами, сидел за столом и листал какие-то бумаги, иногда бросая короткие фразы матери, обсуждая, судя по интонациям, дела города. Мама, как всегда, выглядела безупречно — лёгкий шелковый халат цвета лайма, волосы собраны, лицо спокойное, но в глазах… да, в глазах всё та же тревога, которую она не умела прятать от меня.