На кухне слышался мягкий, успокаивающий шум — это Антонина Павловна, наш верный семейный якорь, шуршала кастрюлями, перекладывала что-то на сковородку, тихо подпевала себе под нос. Пахло свежим хлебом, кофе и апельсинами — запахи, которые в другое время могли бы вернуть мне вкус жизни, но сейчас они лишь раздражали, напоминая, что мир продолжает жить, пока у меня внутри всё остановилось.
— Доброе утро, — произнёс я, и голос прозвучал каким-то чужим, усталым.
— Доброе, Даниил, — отозвалась Антонина Павловна из кухни.
Я прошёл мимо бара, не задумываясь, что делаю, взял бутылку виски и чистый стакан. Прошёл к столу, поставил всё перед собой. В это утро я решил — напьюсь. Не просто для расслабления, а до конца, так, чтобы заглушить всё.
— Не рано ли для выпивки? — с едва заметным укором спросил отец, подняв на меня глаза из-за бумаг.
— В самый раз, — ответил я сухо и налил себе первый бокал.
— Как она? — осторожно, почти несмело спросила мама, словно боялась услышать ответ.
— Никак, — усмехнулся я, и усмешка вышла горькой, почти злой.
Они тревожились за неё. И за меня. Хотя моих родителей с ней ничего не связывало, кроме моих слов, что я люблю эту упрямую, сломанную блондинку, они, кажется, приняли её в наш круг без всяких условий. Им больно было смотреть на меня — на то, как я за этот месяц из живого, горячего парня превратился в ходячую тень. Всё это время я глушил пустоту тренировками, пропадал у Влада с Риной, но сегодня… сегодня хотелось утонуть в алкоголе.
Они сделали для неё всё, что могли: нашли психотерапевта, договорились о полной конфиденциальности, держали меня в курсе, но новости всегда были одинаковые. Рина молчала. Даже с врачом. Даже Влад теперь посещал сеансы вместе с ней — и то больше для того, чтобы хоть как-то её расшевелить. Но она была камнем.
Я выпивал один бокал за другим, чувствуя, как тепло алкоголя расползается по телу, но не приносит облегчения. В прихожей хлопнула дверь, и в гостиную вошёл Макс, а за ним Танька, аккуратно ступая, придерживая округлившийся живот. Её срок подходил к концу, и Макс теперь буквально носил её за собой, как драгоценный фарфор, не позволяя ступить лишнего шага без него.
— Выглядишь паршиво, братан, — сказал он, бросив на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— Будешь? — я поднял бутылку, едва заметно приподняв бровь.
— Нет, спасибо, — отмахнулся он. — Короче, делай что хочешь, но у Танюхи есть план, как спасти твою красотку.
Я посмотрел на них без особой надежды. Макс и Танька обо всём узнали от моих родителей, которые, похоже, даже попросили их не оставлять меня одного — чтобы я не сорвался окончательно.
— Мы уже всё перепробовали, — пробормотал я.
Родители переглянулись. В их взглядах была осторожная надежда и готовность подключиться, если я соглашусь.
— Короче… — начала Танька, усаживаясь за стол, аккуратно подтянув стул и опершись локтями о край.
Антонина Павловна в это время принесла кувшин свежевыжатого апельсинового сока и начала раскладывать завтрак: румяные блинчики, сырники, тёплые булочки. Пахло так, что обычный человек уже тянулся бы за едой, но я едва глянул на тарелки.
— Твои родители обещали помочь. Мы тебя прикроем. Мы подумали и решили: терапия на воде. Твои родители разрешили взять яхту. Мы уже закупили продукты, всё спланировали — три дня на воде, только в кругу близких, без посторонних. — Танька говорила уверенно, с тем напором, который я всегда в ней уважал.
— Сначала попробуйте вытащить её из кровати, — усмехнулся я, но усмешка была безжизненной.
— Позвони её брату, пусть делает что угодно, но её нужно вытащить из квартиры, — сказал Макс, не отводя взгляда.
Я молчал. Внутри шло какое-то медленное, вязкое взвешивание. Я видел плюсы — смена обстановки, возможность хоть как-то встряхнуть её. Я видел и минусы — её холод, её безразличие, вероятность, что она просто закроется ещё сильнее. Родители осторожно поддакивали, приводили свои доводы, мягко подталкивали меня к решению.