Вылез из душа, обернул полотенце вокруг бёдер и подошёл к зеркалу. Оттуда на меня смотрел парень с тёмными кругами под глазами, с щетиной, и всё же ярко-зелёные глаза горели — упрямо, будто напоминая, что я ещё жив и не собираюсь сдаваться. Я любил свою бороду — в ней было что-то мужественное, зрелое, что не имело ничего общего с образом наивного ботаника, которого я так тщательно играл для неё. Но маска должна быть безупречной — значит, бриться.
Минут пять я скрупулёзно проводил лезвием по коже, убирая каждый волосок, словно счищал с себя ещё один слой защиты, обнажая то, что никому не показываю. Закончив, я брызнул дезодорантом, почистил зубы — привычно и тщательно: паста, зубная нить, полоскание. Ритуал, который всегда помогал почувствовать себя чуть собраннее.
Как же мне хотелось показать Рине себя настоящего, не этого тихого, неуверенного в себе «ботаника-девственника», а того, кем я был на самом деле — мужчину, который мог бы стать для неё опорой. Но сейчас это было невозможно. Сейчас важнее было не сорвать тонкую нить, которая ещё могла вытянуть её из пропасти.
Я подошёл к шкафу и достал рубашку с длинными рукавами в мелкую клетку — самую неприметную, какую нашёл. Потом вытащил какие-то свободные штаны, которые болтались на ногах так, что в них я действительно выглядел так, словно никогда не поднимал ничего тяжелее учебника. Одел цветные линзы — ярко-зелёные глаза исчезли, уступив место карим, мягким и теплее, чем мой настоящий взгляд. Очки с толстой оправой завершили образ. Волосы я уложил так, чтобы они выглядели слегка взъерошенными, но естественно.
Потом начал собирать вещи. Нашёл пару свитеров, несколько толстовок, спортивные штаны, носки — всё максимально обычное, будто это действительно поездка «простого парня» на маленькой лодке. Взял несколько книг по астрономии и тетради — не для вида, а потому что действительно хотел. Астрономия всегда притягивала меня — в ней было что-то вечное и безмятежное, то, чего так не хватало нашей жизни. Мне хотелось показать Рине ночное небо, рассказать легенды о созвездиях, может быть, найти слова, которые заставят её поднять глаза вверх и хоть на минуту забыть о тяжести, что давит на неё.
Я сложил всё в дорожную сумку, потом сел на край кровати, глядя в окно. Ветер шевелил верхушки деревьев, и я поймал себя на том, что уже представляю, как мы будем стоять на палубе, и волны будут мягко качать нас, а она будет рядом. Пусть молчит. Пусть даже не смотрит на меня. Главное — чтобы была.
Я спустился вниз, чувствуя, как каждая ступень будто приближает меня не только к родителям и Максу, но и к моменту истины, к которой я совершенно не был готов. В гостиной уже царило движение: Антонина Павловна расставляла на столе что-то к чаю, отец сидел с телефоном, перелистывая документы, а мама тихо, почти шёпотом, что-то говорила Максу, который кивал с таким видом, будто ему поручили военную операцию, а не поездку на яхте. Рядом с ним, скрестив ноги на диване, сидела Таня — его жена, в легком шёлковом платье цвета шампанского, с кружкой кофе в руках и выражением лица, в котором читалась смесь любопытства и настороженности.
— Ну что, ботаник готов? — хмыкнул Макс, скользнув взглядом по моему образу и, кажется, едва удержавшись, чтобы не рассмеяться.
— Готов, — сухо ответил я, хотя внутри всё сжималось. — Осталось только дождаться, пока твоя «гениальная операция» не провалится на первом шаге.
— Она не провалится, — уверенно сказал он. — Влад уже на связи, вещи собирает, но… ты же понимаешь, что вытащить её будет адом.
— Я знаю, — кивнул я, и голос мой прозвучал глухо. — Но если мы не попробуем сейчас… потом может быть поздно.
Таня тихо вздохнула, поставив кружку на стол, и, подперев щеку ладонью, посмотрела на меня так, как будто хотела убедиться, что я действительно понимаю, во что лезу.
— Соловушка, девочка в таком состоянии — это не просто «уговорить и отвезти», — сказала она мягко, но с тем твёрдым оттенком, который появлялся у неё, когда она спорила с Максом. — Ты должен быть готов, что она будет злиться, замыкаться, или просто молчать весь день. И тебе придётся выдержать это, не срываясь.
Мама посмотрела на меня так, как в детстве, когда я возвращался домой в драных джинсах и с разбитым коленом — с тревогой, с мягким укором и с той самой безусловной любовью, которая одновременно согревала и мучила.
— Данька, — тихо сказала она, — ты только помни, что она может не отреагировать так, как ты надеешься. И это не будет твоей виной.