Я опустил взгляд, потому что внутри всё протестовало против этой фразы. Как это — не моя вина? Если я люблю, значит, обязан вытащить её обратно в жизнь. И если не смогу — это будет значить, что я недостаточно постарался.
Отец, оторвавшись от телефона, наконец поднял на меня глаза.
— Три дня на воде — это не панацея, — произнёс он своим спокойным, деловым тоном. — Но это шанс. И ты обязан использовать его грамотно. Никаких срывов, никаких конфликтов, всё должно быть мягко.
— Мягко, — повторил я, словно пробуя слово на вкус. Мягко. Только как быть мягким, если в груди всё сжалось до боли?
Макс хлопнул меня по плечу, привлекая внимание:
— Всё уже готово. Я все беру на себя.
Я усмехнулся.
— Смотри, не переиграй.
Таня, прищурившись, добавила:
— Макс переигрывает всегда. Но в этот раз постарайтесь хотя бы сделать вид, что всё это случайная прогулка. Она умная, она почувствует подвох, если вы будете слишком заботливые.
— Я не ты, — подмигнул Макс, — я не играю, я живу ролью.
В этот момент телефон в моём кармане завибрировал. Я вытащил его, глядя на экран. Влад. Сердце словно ударилось о рёбра сильнее, чем нужно.
— Ну? — спросил я, едва нажав на приём.
— Мы скоро будем выезжать, — устало сказал он. — Она не понимает, что происходит, думает, что это просто прогулка. Но… будь готов. Она в таком состоянии, что любое слово не туда — и всё.
— Понял, — коротко ответил я. — Просто привези её.
Когда он отключился, я поднял глаза на родителей, Макса и Таню.
— Они будут к вечеру.
Антонина Павловна собирала вещи с такой тщательностью, будто мы отправлялись не на трёхдневную прогулку, а в полугодовую экспедицию в Антарктиду: пледы сложены ровными, упругими стопками, чай налит в большой, потемневший от времени термос, завернутый в полотенце, чтобы дольше держал тепло, несколько толстых пирогов, пахнущих сливочным маслом и яблоками, аккуратно уложены в корзинку. Мама, словно вспомнив что-то важное, вернулась с охапкой тонких восковых свечей, приговаривая: «Мало ли что случится на яхте, свет пригодится всегда». Она поцеловала меня в щёку — коротко, почти по-деловому, но в этом прикосновении была та скрытая тревога, которую я чувствовал кожей, и мы вышли на улицу.
Воздух был свежим, утренним, с еле уловимым солоноватым оттенком, будто море уже тянуло к себе, хотя до него ещё предстояло ехать часа три. Я сел на заднее сиденье — привычная позиция для того, кто хочет остаться наедине с мыслями, Макс уверенно занял место за рулём, Танька, как всегда, расположилась рядом с ним, положив руку на подлокотник и откинувшись в кресле, — её ярко-красный маникюр поблёскивал на солнце, волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались лёгкими прядями, и она, казалось, всё время наблюдала за мной в зеркале заднего вида.
Я достал из рюкзака свой учебник астрономии — старое, чуть потрёпанное издание, с пожелтевшими страницами и запахом типографской краски, который всегда успокаивал меня. Открыл на закладке, достал тетрадь, стал что-то записывать — не столько по делу, сколько чтобы заглушить внутреннюю дрожь.
— Ботаник даже в машине умудряется учиться, — заметила Танька, прищурившись.
— Мне нравится астрономия, — сказал я, не отрывая взгляда от страницы, — она отвлекает от мыслей.
Она хмыкнула и, чуть повернувшись ко мне, произнесла мягко, но с тем особым оттенком в голосе, который выдавал её умение говорить неприятные вещи как будто между делом:
— Соловушка, тебе всё равно рано или поздно придётся ей рассказать, кто ты.
— Тань, не нагнетай. — Я перевернул страницу, хотя не успел толком прочитать и половины предыдущей.
— Она может полюбить именно образ ботаника, полюбить тебя таким, — продолжала она, — но как только она узнает, что ты сын мэра, она может этого не принять.
Макс усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги, и сказал:
— Дэн, ну тут я не могу не согласиться с женой.
— Она узнает, кто я такой, но не сейчас. — Я почувствовал, как в голосе появляется металлическая нота. — Нужно время.
Потом я снова уткнулся в книгу, перечитывал один и тот же абзац по несколько раз, но буквы расплывались, теряли форму, сливались в серую вязь, не давая никакого смысла. Мысли не были здесь, в этой машине; они летели вперёд, к ней. Я хотел увидеть эту блондинку, почувствовать её дыхание, снова уловить тот невероятно тёплый и странный аромат — смесь вишнёвого сада и мармелада, который невозможно забыть. Я хотел, чтобы её сердце снова билось так, как тогда, после нашего поцелуя, — быстро, сильно, с легкой дрожью, словно она боялась, что этот миг исчезнет, если она моргнёт.
Я почти перестал думать о споре, хотя он ещё висел надо мной как отсчёт — остался месяц, чтобы она стала моей настолько, чтобы боялась меня потерять, месяц, чтобы её глаза снова загорелись тем самым светом, который, казалось, был предназначен только для меня.