За её спиной появился отец — высокий, строгий, с прямой осанкой, в дорогом тёмно-синем костюме, как будто он только что вышел с заседания. Но в его лице, обычно сдержанном и закрытом, сейчас появилась мягкость. Он подошёл, крепко пожал мне руку, а потом всё-таки притянул к себе в объятие.
— Рад, что ты дома, сын, — сказал он ровно, но я знал: для него это значит гораздо больше, чем он готов показать при других.
В прихожей пахло свежими цветами — букет белых лилий стоял на мраморном столике. Полы сверкали, ковры были без единой пылинки. Всё было безупречно, как и всегда, но в этом совершенстве было что-то, от чего я вдруг почувствовал себя защищённым.
Я снял пальто, бросил взгляд на лестницу с резными перилами, на высокий потолок с хрустальной люстрой, на витражи, играющие цветами в свете ламп. Да, я рос в роскоши, в которой у каждого предмета была история, а у каждого угла — своя тайна. Но только теперь я понял, что эта роскошь не в золоте и мраморе, а в том, что здесь меня всегда ждали.
Макс и Танька зашли следом, мама уже вовсю расспрашивала их про малыша, а отец позвал всех в гостиную — к столу, который ломился от блюд, словно я уехал на десять лет, а не на четыре.
Я сел в своё любимое кресло у камина и почувствовал, как усталость долгих лет вдруг стала легче. Дом принял меня обратно, как блудного сына, и это чувство стоило всех километров, всех разочарований и даже тех холодных английских вечеров, когда я думал, что уже никогда сюда не вернусь.
Мы сидели за большим дубовым столом у камина, чьё пламя лениво играло на гранях бокалов и золотых узорах фарфора. Ох, март… холодный, коварный и вечно капризный месяц. Он всегда умел пробираться в кости, но здесь, в этом доме, в этой гостиной, где стены помнили мой детский смех и шаги моих предков, было тепло. И не от огня в камине — нет, это было другое тепло. Оно шло от голосов, от неспешных разговоров, от запахов еды, от близости тех, кто знал тебя с первой секунды твоей жизни.
Скатерть цвета шампанского лежала без единой складки, по центру стояла низкая композиция из белых роз и гипсофил, а по краям — блюда, словно из кулинарного журнала: маринованная телятина, салаты с тонкими ломтиками красной рыбы, запечённая утка, домашний хлеб, от которого шёл такой аромат, что я едва удержался, чтобы не отломить кусок прямо рукой.
Мама сидела напротив, как всегда безупречная — волосы аккуратно убраны, на губах тёплый розовый оттенок, который она носила с молодости, лёгкий блеск жемчужных серёг под мягким светом люстры. Она смотрела на меня так, будто пыталась прочитать каждую строчку моей жизни за эти четыре года.
— Данечка, — начала она своим мягким, но цепким тоном. — Как тебе в Англии, понравилось?
Я положил вилку, чуть откинулся на спинку кресла и усмехнулся уголком губ.
— Ну… такое, ма. Пытался прижиться, пытался убедить себя, что это моё. Но нет. Там всё чужое — улицы, лица, даже воздух. А вернулся в наш город — и тут хотя бы всё своё, родное.
— А друзья? Были? — не отступала она.
Я вздохнул. Вот эта материнская черта — вытянуть из тебя всё, до последней капли, пока не ответишь честно.
— Друзей не было, были просто… люди. Как знакомые, которых я держал на расстоянии.
— И правильно, сын, — поддержал отец, откинувшись на спинку кресла и положив ладонь на подлокотник с тем самым властным жестом, который я с детства видел на заседаниях. — Лучше держать на расстоянии. Там все улыбаются, но за спиной считают твои деньги.
— А девушка? — снова вступила мама, приподняв брови.
— Ма, ну какая девушка? Я либо в университете, либо в спортзале. Всё.
— Ну а как так? — с наигранной обидой протянула она. — Вот посмотри на Максимку и Танюшу, уже первенца ждут, а вы ведь ровесники.
— Влада, ну прекрати, — усмехнулся отец. — Он ещё молод. Найдёт себе не одну. Ты знаешь, сколько там девушек, в Англии, за ним бегало?
— Вот-вот, — подыграл я. — Красотой природа не обделила. Да и видный жених, ещё и умный.
Мама всплеснула руками.
— Ох, ну давай я тебя познакомлю с Синтией. Хорошая девочка, с манерами, интеллигентная…
Я чуть приподнял бровь.
— Ма, ну что мы будем делать с этой Синтией? В домино играть?
Она прищурилась, но я уже отвёл взгляд. Внутри меня, глубоко, жила уверенность: нет, мне нужна была совсем иная девушка. Не фарфоровая куколка в дорогом платье, не тихая и безликая, как бледная акварель. А пылкая, живая, в которой горит огонь, готовый обжечь, — такая, с которой можно спорить до хрипоты, бороться и всё равно любить так, что кружится голова. Та, которая одним взглядом способна перевернуть сердце, заставить забыть, кто ты есть, и ради которой готов разрушить всё своё выстроенное, удобное, предсказуемое будущее.