По пути несколько раз звонил Влад. Он был раздражён, матерился в трубку, обвинял нас в том, что мы, чёртовы идиоты, вытащили его из пьянства в такой момент. Но даже сквозь его злость я слышал другое — ту тихую, тяжёлую боль, которую он прятал, и ту неизбежную привязанность, которая никуда не делась, несмотря на всё, что она ему сделала, несмотря на правду, которую она раскрыла о себе. Он мог злиться, мог проклинать, но любил её — по-своему, по-братски, безусловно.
А я… я просто ехал и думал о том, что впереди у нас три дня, и что это, возможно, последний шанс.
Я пытался вчитаться в формулы, в таблицы звёздных величин, в схему созвездий, но дорога была неровной, страницы дрожали в руках, буквы рассыпались, и каждый раз, как я пытался поймать мысль, она ускользала, как метеор, исчезающий в ночном небе. Пальцы машинально выводили что-то в тетради — угловатые заметки, схематичные кружки, линии, стрелки, — и всё это больше напоминало хаотичные каракули человека, который боится остановиться и остаться наедине с собой.
— Ты вообще понимаешь, что читаешь? — лениво спросила Танька, обернувшись на пол-оборота. — Или просто делаешь вид, что поглощён наукой?
Я медленно поднял на неё глаза поверх очков.
— Понимаю. Просто повторяю.
— Повторяешь, — протянула она, едва заметно усмехнувшись. — То есть звёзды у нас уже не только на небе, но и в голове?
Макс фыркнул, не отрывая взгляда от трассы.
— Тань, не мешай учёному, он же, может, к экзамену готовится.
— Экзамен у него впереди, — парировала она. — И это будет не по астрономии.
Я не выдержал и закрыл книгу ладонью.
— У вас, я смотрю, семейный подряд на подколы.
— Мы просто боимся, что ты задохнёшься в своей романтической вакуумной камере, — сказал Макс, и я слышал в его тоне смесь шутки и лёгкой заботы. — Астрономия, конечно, круто, но, Дэн, ты едешь не на олимпиаду.
— Знаю, — коротко ответил я. — Но пока мне проще разглядывать Альтаир, чем разбираться в том, что у неё в голове.
Танька прищурилась.
— Ты хоть в курсе, что этот твой Альтаир на самом деле двойная звезда?
— В курсе, — сказал я, снова уткнувшись в страницу, — и, кстати, в отличие от некоторых, он не перебивает, когда его изучают.
Макс рассмеялся, качнув головой.
— О-о, всё, ботаник вышел из себя, пошли первые колкости. Держись, Тань, ещё немного, и он начнёт читать лекцию про чёрные дыры.
— Лекцию я прочитаю позже, — сказал я, хотя на самом деле в голове уже всплыли термины, графики и истории открытия пульсаров. — А сейчас дайте мне просто… отвлечься.
Я снова перевёл взгляд на учебник, но там, вместо схемы созвездия Лебедя, я видел её лицо — бледное, уставшее, с усталыми глазами, в которых ещё недавно горел тот самый свет, из-за которого я был готов раз за разом сгорать, как метеор в плотных слоях атмосферы.
Я уже почти заставил себя вернуться к сухим астрономическим данным, вычерчивая на полях тонкие линии между звёздами, когда в тишине салона, пронзённой лишь глухим гулом двигателя и редкими репликами Таньки с Максом, в кармане загорелся экран и раздалась резкая вибрация. Влад.
Я сглотнул, как перед прыжком в ледяную воду, и ответил, не дав даже первого гудка.
— Ну? — коротко бросил я, чувствуя, как ручка в моей руке замерла.
В ответ раздался злой, сдавленный смешок и тяжёлый выдох, в котором слышалось раздражение, усталость и крепкое матное слово, вылетевшее без фильтра:
— Вы, блин, вообще в своём уме? Соловьёв, я чуть без рук не остался! Пришлось силой заталкивать её в машину. Она меня чуть не убила. Егор теперь сидит, как зомби, и тоже думает, что мы идиоты.
— Сильно сопротивлялась? — я постарался, чтобы голос звучал ровно, но внутри всё уже сжималось.
— Она, мать её, сопротивлялась так, будто я её в багажник похитителям сдаю! — зашипел Влад. — Орала, швырялась всем, что под руку попадалось. Я, если честно, ждал, что она вцепится мне в лицо. Сейчас, слава богу, притихла, спит на заднем сиденье, но, клянусь, в голове у неё всё кипит. Это затишье перед бурей.
— Влад… — начал я, но он не дал договорить.
— Да подожди ты, — рявкнул он. — Мы с Егором сейчас мечтаем только о бутылке. Если бы ты знал, как она нам мозг вынесла, ты бы свою эту романтическую затею закопал к чёртовой матери.
— Просто привези её, — твёрдо сказал я, глядя в окно, где за стеклом мелькали полосы леса.
— Привезу, но когда она проснётся и поймёт, куда мы едем, — это будет твой цирк, Соловьёв. Я в нём участвовать не буду.