Даже в машине, когда мы ехали, я едва удержалась, чтобы не наорать. Поэтому просто выбрала лучший способ — спать. Сон — это единственное место, где можно спрятаться от людей. Во сне никто не лезет со своими глазами, словами, жалостью. Я просто выключилась.
Разбудили меня уже вечером. Влад с Егором вышли, двери хлопнули, и я осталась на пару секунд в тишине. Голова была тяжёлая, мысли — спутанные. За окном — закат, тянущийся холодный воздух, золотые тени. Я подняла голову и поняла, что не узнаю место. Не улица, не кафе, не дом. Что-то другое. Но голоса… голоса я узнала. Там был он. И ещё Влад, и Егор. И двое незнакомых. Они спорили. Влад — на грани того, чтобы перейти на матерщину, и, кажется, всё-таки перешёл. Но я не хотела вникать.
Я открыла дверь и вышла. Первое, что ударило — запах воды, свежий, вечерний, с примесью чего-то металлического и древесного. Воздух обжигал кожу. И вдруг — тишина. Пять пар глаз. На мне.
Девушка. Совсем невысокая, маленькая, с животом, который уже выдавал хороший срок. Волосы чёрные, каре, заплетены в пучок, но несколько прядей выбились и падали на лицо. Платье цвета шампанского, лёгкое, как будто она вышла с летнего праздника. Рядом — высокий блондин, одет стильно, даже слишком.
И он. Мой Тролль. Даже в нелепой клетчатой рубашке и этих бесформенных штанах он выглядел… опасно притягательным. Очки чуть съехали на переносицу, волосы аккуратно уложены, губы сжатые, глаза — карие. Я помнила его плечи — рельефные, сильные, то, как под ладонями двигались мышцы на его спине. Помнила его поцелуй — резкий, живой, настоящий, не как в кино. И сейчас, глядя на него, я почувствовала, как всё это в груди снова оживает, бьётся, толкается… и как я изо всех сил стараюсь это задавить.
Егор смотрел на меня с таким видом, будто проверял, на месте ли я, цела ли, но без лишней эмоции. Влад — с усталой злостью и каким-то странным облегчением, будто миссия выполнена. А он… Он смотрел на меня тихо. Спокойно. Но слишком пристально. И в этом взгляде была та самая опасная теплота, из-за которой я ненавижу себя.
Я осмотрелась вокруг, и в этот самый миг, как будто кто-то осторожно подвинул невидимый ползунок, звук мира стал тише, цвета — холоднее, а очертания людей — чуть расплывчатыми; мне было не по себе находиться тут, в этом пространстве, где всё блестело, пахло дорогим солнцезащитным кремом, солью и бензином, где каждый предмет, от натёртых до зеркального блеска лееров до хромированных кнехтов, утверждал свою убедительную принадлежность к жизни, в которую я никогда не входила и, кажется, не собиралась входить, — и именно в эту паузу, словно сквозняк, ворвалась ко мне девушка, лёгкая, торопливая, с глазами, в которых плясал немножко беспокойный, но неизменно приветливый огонёк, и подлетела ураганом, будто боялась, что я исчезну, если она не схватит меня за край реальности.
Она была милой — это слово, хоть и замусоленное, вдруг оказалось точным, — милой в своей открытости и в этих её ямочках при улыбке, которые вспыхивали и гасли, как маленькие запятые на щёках, когда она произносила слова, — и у этой милости была материальная плоть: аккуратно подкрашенные ресницы, чуть припухшие от тепла губы, несколько черных волосин, выбившихся из тугого пучка и прилипших к виску, и тонкая золотая цепочка, на которой висело что-то очень крошечное, в форме рыбки или младенческой пяточки — я не успела разглядеть.
— Привет, я Таня, а это мой муж Максим, — сказала она, почти подпрыгнув на месте, и в этом подпрыгивании была такая щедрость энергии, что я на секунду ощутила, как сеточка моего внутреннего холода трескается; рядом с ней, в полушаге, стоял мужчина — высокий, с прямыми плечами, с той сосредоточенной улыбкой, которую мужчины надевают, когда хотят понравиться всем сразу и никого не обидеть; его часы, массивные, но не кричащие, блеснули на солнце, а рукав льняной рубашки на мгновение натянулся, подчеркнув крепкую руку, привыкшую и к рулю, и к документам, и к плавной, почти хищной уверенности; — А ты у нас?
Я не хотела отвечать — не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что каждое слово, прежде чем выйти наружу, должно было пройти через плотный слой вязкой воды, в которой сейчас плавало всё моё внимание; но Влад смотрел — его взгляд, немного косой, как если бы он держал меня за тонкую нить и боялся уронить, заставил меня выдавить улыбку, которая, казалось, прилепилась к лицу не туда и не так, как следовало.
— Октябрина. Можно — Рина, — ответила я, и имя, короткое и круглое, как галька, отскочило от палубы чужих голосов и покатилось дальше, туда, где мне было бы легче дышать.