Это не мой мир больше, думала я, прижимаясь к его рубашке, и ветряной, приглушённый звук яхты вокруг казался отдалённым аккомпанементом к тому внутреннему шторму, который разворачивался в груди, а его руки гладили мою спину — сначала сверху, мягко, как будто разглаживая складки ткани, а потом ниже, нежно, немного осторожно, как изучающий анатомию студент, который боится причинить вред — и я плакала, не от громкого рыдания, а оттого тихого, глубинного, что течёт из мест, где боли и сожаления переплетены так туго, что ни один шов не держит.
Я должна его оттолкнуть, повторяла я, потому что знаю, что если дам надежду, он начнёт строить мосты, проламывать стены, и будет стараться меня спасти — а я не хочу быть спасённой: спасение для меня — это лишение права выбирать, это подчинение чужому усилию, а я не могу позволить, чтобы кто-то стал моим проектом, моим реверсивным ритуалом восстановления; и всё же тело не слушалось разума: мышцы сдавались, дыхание укладывалось по его максимуму, в груди появлялась нехорошая, сладкая ломота, от которой становилось нечеловечески тёпло и тяжело, как будто костями моими кто-то разлил горячее вино.
Я оторвалась от него — не слишком резко, потому что резкость могла навредить, и смотрела в его карие глаза, пытаясь попрощаться; в этих глазах — не огонь академической бесстрастности, а живой блеск, который будто говорил: «я остаюсь, даже если ты отвернёшься». Я прощалась с ним не словами, а взглядом, вычеркивая каждую линию того, что между нами было возможно, и одновременно наблюдая, как он не прощается: он крепко держал меня, не готов был отпустить, и его решимость была гипнотической; в его взгляде была такая осознанность, что мне на секунду показалось, будто он перестал быть ботаником, каким я его кроила в своих заблуждённых ярлыках, и стал кем-то, кто понимает точность своей мощи: сможет ли он остановить меня или нет, и стоит ли пробовать.
Он наклонился — не робко, а уверенно, и жадно вцепился в мои губы; это было вторжение и дар одновременно: из меня вышел тяжёлый выдох, как будто кто-то вынул у меня воздух и снова дал его частью, — и поцелуй был не просто поцелуем, он был утверждением. Он вторгался в мой рот языком, не заученно, а с тем чувством, будто открывает страницу, которую хочет запомнить навсегда; я отвечала — сначала неохотно, затем всё более и более вовлечённо, потому что его поцелуй не требовал, он приглашал, и я, вопреки себе, шла. Это было признание тела, которое упорно не хотело подчиняться решениям головы. Ноги мои стали ватными, будто где-то отнялась опора; если бы он отпустил меня, я бы рухнула словно без надежды на подпорку.
Слёзы текли, смешиваясь с поцелуем, солёные и прозрачные, и в этом смешении было одновременно стыдное облегчение и новая вина; он не отпускал, и его руки, забравшись под мою футболку, были горячими и уверенными, ладони жгли кожу, но не жгли болью; они как будто запоминали каждую кривую моих рёбер, каждую выступающую точку, как картограф наносит на карту незнакомую местность, отмечая и повторяя, чтобы не потерять. Его пальцы были теплыми, твёрдыми и аккуратными, они не торопились, но настойчиво исследовали границы, которые я выстроила вокруг себя, — и это исследование приводило к странному, едва уловимому возбуждению, которое я стыдилась ощущать, потому что оно предательски тянуло меня к вещам, которые я присягала себе не допускать.
Он покусывал мою нижнюю губу, и в этом жесте была одновременно игра и необходимость, как будто он пытался сделать знак, что рядом с ним можно быть и слабой, и желанной, и не быть при этом проектом для спасения; потом перешёл на шею, оставляя нежные, влажные поцелуи, слегка посасывая кожу, и я ощущала, как каждый такой поцелуй — маленькая электростанция, запускающая в теле цепь ответных реакций: тепло, которое поднимается от затылка до живота; лёгкая дрожь в коленях; дыхание, которое стало прерывистым, словно я пыталась поймать ритм прежней жизни между новым и опасным.
Мне нравилось — и в этом признании было столько стыда, что я готова была утонуть в нём: мне нравилось, как его руки гуляют по моему телу, запоминая каждый изгиб, как его крепкие плечи, спрятанные под рубашкой, создают ощущение надёжности, как его рыжие волосы, беспорядочно торчащие на висках, играют в лучах заходящего солнца, как он ведёт мой подбородок пальцем, легко, не принуждая, как будто предлагает посмотреть в ту сторону, где может быть меньше страха. Он казался готовым «съесть» меня — не в буквальном смысле, а как тот, кто охотно поглотит страхи, чтобы оставить место для чего-то другого; и снова — чувство вины: я знала, что если позволю себе это, то разрушу его измерения, и возможно разрушу своё собственное.