— Ну а мы, между прочим, уже выбрали имя, — внезапно подала голос Таня, поправляя на коленях салфетку. Её круглое, чуть раскрасневшееся от беременности лицо светилось гордостью. — Я хочу, чтобы его звали Артём. Красиво, звучно.
Максим, сидевший рядом, скрестил руки на груди, и я заметил, как уголки его губ потянулись вниз. О, я знал этот взгляд — он готовил возражение.
— Таня, я уже говорил, что это имя слишком простое, — произнёс он с подчеркнутой серьёзностью, будто обсуждал выбор яхты, а не имя сына. — Я хочу, чтобы это было что-то редкое. Например… Савелий.
Таня выпрямилась.
— Савелий? Ты серьёзно? Это же стариковское имя! Я хочу, чтобы его имя звучало молодо, современно, а не как у дяди из соседнего подъезда.
— Зато у дяди из соседнего подъезда нет будущего, а у нашего сына будет, — невозмутимо парировал Макс, поднося к губам бокал вина. — Савелий звучит солидно. Представь: «господин Савелий Максимович».
— Представила, и он в моём воображении уже с палкой ходит! — вспыхнула Таня.
Я не выдержал и рассмеялся, откинувшись на спинку стула.
— Ребята, вы же понимаете, что у ребёнка, чьи родители спорят с такой страстью, будет характер круче любого имени?
Мама прыснула, прикрыв рот ладонью. Отец лишь покачал головой, но в глазах мелькнуло то же веселье, что и у меня.
— Даня прав, — произнёс он. — Имя, конечно, важно, но куда важнее, чтобы вы оба не забывали, что у вас впереди не одно согласование.
Таня фыркнула, Макс ухмыльнулся, но тут же тихо положил руку на её ладонь — жест, который я заметил, но не прокомментировал. Как бы они ни ругались, в этих перепалках чувствовалась та тёплая привязанность, которую не спутать ни с чем.
Мы сидели за столом, словно в каком-то из тех уютных зимних вечеров, что в детстве казались бесконечными. Камин тихо потрескивал, подкидывая в воздух аромат прогретого дерева, огонь отбрасывал на стены мягкие золотистые блики, и всё вокруг дышало теплом, спокойствием и каким-то странным, почти забытым чувством безопасности.
Отец, откинувшись в кресле, привычно рассказывал о своих делах — о городских совещаниях, о новых законопроектах, об очередных «инициативах», которые, по его словам, «всё изменят», хотя я уже давно научился отличать важное от политической пыли. Мама, вся в лёгком восторженном возбуждении, делилась новостями о своей новой коллекции — в глазах у неё горели искры, голос был насыщен тем особым вдохновением, которое она испытывала, когда говорила о моде.
— Ма, а что насчёт последней коллекции? — лениво спросил я, облокотившись на стол и крутя бокал с соком. — Отец говорил, что ты почти закончила её.
— Ну, ещё не совсем, — улыбнулась она, поправив прядь своих идеально уложенных волос. — Но да… «Декабрьская ночь» тебе понравится.
— Опять много блёсток? — скептически протянула Танька.
— Ну, не прям чтобы много, милая, — мама рассмеялась, и в её смехе всегда было что-то дерзкое, почти юношеское.
— Вы как сорока, тётя Влада, — покачал головой Максим.
Так мы и провели ещё с полчаса в неспешных разговорах. Макс, увлёкшись, рассказывал о своём обучении на пилота — какие-то термины, схемы полётов, теории навигации… я честно пытался слушать, но уже на пятой минуте поймал себя на том, что зеваю и мысленно считаю трещинки в деревянных панелях потолка.
— А ты, Данечка, на кого пойдёшь сейчас? — мама, отрезая кусок сочного мяса, взглянула на меня с ожиданием.
— Ну, всё так же, архитектор и дизайн, — ответил я и сделал глоток холодного сока.
— Вот нет чтобы в экономический пойти, стал бы потом депутатом, — заметил отец с легкой усмешкой.
— Не моё это, — я откинулся на спинку кресла, слегка улыбнувшись. — И вообще, гордись мной, отец.
— Горжусь, — он хмыкнул, но в голосе было тепло.
Вскоре я понял, что усталость от дороги, разговоров и даже от собственного возвращения накрывает меня всё сильнее.
— Завтра у меня будет много дел, — сказал я, отодвигая стул. — А сейчас я хочу пойти отдохнуть.
Я поцеловал маму в щёку — её духи пахли чем-то пряным и немного восточным, обнял Макса и Таню, пожелав им спокойной ночи.
— Твоя комната уже готова, сын, — напомнил отец.
Я кивнул, поднял сумку в прихожей и направился к лестнице.
Второй этаж встретил меня мягким приглушённым светом. Каждая ступенька лестницы была отполирована до зеркального блеска, ковёр в коридоре приглушал шаги. Когда я открыл дверь, сердце дрогнуло — моя спальня. Всё на месте.
Широкая кровать с высоким изголовьем, обитым мягким серым бархатом, свежие белоснежные простыни, на которых было невозможно найти ни единой складки. Огромное окно в пол, за которым мерцали огни ночного города, а за ними, где-то там вдалеке, простирался тёмный силуэт реки. На письменном столе — аккуратно разложенные книги, пара старых чертежей, которые я так и не успел дорисовать до отъезда, и тот самый настольный глобус, который я крутил в детстве, мечтая о путешествиях, даже телескоп стоял у окна.