Я чувствовала его под собой — тяжёлое, горячее, напряжённое, и от этого кровь стучала в висках так громко, что я едва слышала его дыхание. Его ладонь крепко обхватила меня за ягодицы, сжала, и это было не просто удерживание — это был запрет на отступление. Я и не собиралась отступать. Я хотела его — до безумия, до боли, до дрожи в ногах.
Он опрокинул меня на кровать, и мир качнулся. Его тело навалилось сверху, придавив меня к простыням так плотно, что я чувствовала каждый изгиб, каждое напряжение мышц. Когда он стянул с себя рубашку, я задержала дыхание. Его плечи, линии пресса, татуировка, уходящая от плеча к запястью, — всё это выглядело так, будто он вырезан из чего-то более крепкого, чем реальность.
Его губы снова нашли мои, поцелуи стали резкими, голодными, и в этой жадности было что-то почти звериное. Его рука бродила по моему телу, сжимая, исследуя, будто он хотел убедиться, что я — настоящая, и в то же время, будто уже знал, что именно здесь я теряю голову.
Он развязал шнурок моих спортивных штанов, и его пальцы оказались там, где кожа тоньше, а реакция — сильнее. Его прикосновения были уверенными, точными, и моё тело отвечало ему быстрее, чем я могла осознать. Я текла к нему, в нём, в это ощущение, что он ведёт меня туда, куда я сама никогда не решилась бы пойти.
Губы скользили по шее, оставляя за собой горячую, чуть влажную дорожку, и даже когда он вошёл внутрь только двумя пальцами, я выдохнула звук, который сама от себя не ожидала. Он знал, что делает. Он видел, как моё тело сдаётся, и это, кажется, нравилось ему даже больше, чем мне самой.
— Для той, которой давала полгороду… — его голос был низким, хриплым, с тенью усмешки, — ты довольно узкая.
Я залилась краской, слова застряли в горле, но всё-таки выдохнула:
— Потому что… — и осеклась, не в силах договорить.
Он убрал руку, сел, и в его глазах мелькнул опасный блеск, от которого у меня пробежали мурашки.
— Рина, — его тон стал странно мягким, почти невесомым, — ты девственница?
Я опустила взгляд, чувствуя, как горят щёки. Не знала, что сказать. Не могла. Он не стал ждать. Его губы снова нашли мои, на этот раз мягче, медленнее, но в этой медлительности чувствовалось что-то ещё — словно он только что получил ответ и теперь держал во мне что-то большее, чем просто тело.
Он перекатился на спину, притянул меня к себе, обнял, и я уткнулась в его грудь, слыша, как бьётся его сердце. И вдруг поняла, что всё — я уже там, где он хотел меня видеть. В его плену. И я даже не сопротивляюсь.
Он перебирал мои волосы медленно, почти задумчиво, как будто каждую прядь рассматривал отдельно, скользя пальцами от корней к кончикам, и я не могла понять — почему он так спокоен, почему не спешит, не поддаётся на то безумие, что горело в моих глазах. Моё сердце колотилось в груди, и каждый его удар будто отдавался внизу живота, тянул туда, где жило это голодное, жгучее желание.
Я хотела его. Настолько, что готова была отдать всё — гордость, здравый смысл, да хоть душу, лишь бы он перестал быть таким выдержанным и сорвался вместе со мной в этот хаос.
— Удивила, блондинка, — его губы изогнулись в усмешке, в голосе было что-то тёплое, но и насмешливое.
— Молчи, тролль, — выдохнула я, и даже мой голос дрогнул, потому что я не была уверена, шучу ли я или умоляю.
— Неужели никто… — он прищурился, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах.
— Молчи, — повторила я, уже тише, почти шёпотом. — Да никто… сама не хотела.
Слова вышли грубее, чем я ожидала, но внутри всё сжалось от странной смеси гордости и стыда. Боже, как это вообще звучит? Двадцать два года, а я всё ещё держу это в себе. И теперь лежу рядом с ним — таким горячим, сильным, пахнущим чем-то острым и тёплым, и вся пульсирую изнутри, будто моё тело пытается прорвать какую-то невидимую плёнку между нами.
Он чуть улыбнулся, но в глазах блеснуло что-то другое — мягкое, но опасно глубокое.
— Я хочу этого не меньше, — сказал он медленно, будто смакуя каждое слово, — но только позже. Я хочу, чтобы твой первый раз был особенным… — он чуть сжал мою талию, притянул ближе, так, что я уткнулась носом в его шею и почувствовала, как бьётся его сердце, — а теперь спи, блондинка.
— Не строй из себя романтика, тролль, — пробормотала я, чувствуя, как между нами всё сильнее разгорается странное, тихое пламя.
— Я и есть романтик, — усмехнулся он, и я почувствовала, как его губы едва коснулись моего виска, — но для тебя в любом случае остаюсь троллем.