Мы лежали так долго, не двигаясь, и вдруг он начал говорить — тихо, с какой-то нереальной серьёзностью, будто боялся спугнуть этот момент. Он рассказывал о звёздах, их старых легендах, о том, как одни горят и гаснут быстро, а другие светят веками, и его голос обволакивал меня, как тёплое одеяло.
Было странно засыпать вот так — полуобнажённой, с его рукой на моей талии, с теплом его тела рядом, и при этом слушать не обещания, не грязные шутки, а истории о далёких огнях на небе. Я ловила себя на том, что его слова вплетаются в мои мысли, а дыхание становится медленнее, но где-то под этим спокойствием всё ещё жила эта безумная, едкая тяга к нему, от которой не избавиться, даже если закрыть глаза и сделать вид, что всё под контролем.
Chapter 14
Даниил.
Я проснулся с самым удивительным чувством за последние годы — ощущением, что мир стал каким-то… правильным. И причиной этому была она. Чёрт, та самая блондинка, что вчера перевернула мой день, моё настроение, да и, возможно, всё моё будущее. Самая сексуальная девушка, с которой мне доводилось засыпать, и одновременно — самая хрупкая, чистая, до боли честная в своей неиспорченности.
Посмотришь на неё сейчас — и в голову не придёт, что она девственница. Это почти невозможно совместить: её тело, её пластика, её взгляд, который вчера прожигал меня насквозь, и при этом факт, что туда, в её самое сокровенное, никто и никогда не входил. Да, она знала иные формы близости, но… в том, что для меня — святое, она ещё неприкасаема. И эта мысль вгоняла в странное, двусмысленное состояние: внизу живота — тугое, пульсирующее желание сорвать с неё остатки невинности прямо сейчас, а в груди — тёплое, почти отеческое чувство, желание укрыть, сберечь, не дать миру сломать её.
Она лежала, свернувшись калачиком, словно маленькая девочка, пряча руки под щёку, и дышала так тихо, что можно было бы поверить, будто время остановилось, чтобы я мог дольше на неё смотреть. Длинные, тяжёлые, густые волосы оттенка солнечного золота были разбросаны по подушке и сбивались в мягкие волны, которые, как шёлковое одеяло, закрывали её грудь. Я мог бы убрать их, чтобы ещё раз увидеть вчерашние линии её тела, но не стал. Иногда желание прикоснуться лучше гасить глазами, чем руками.
Её губы… чёрт, эти вишнёвые губы, припухшие после моих поцелуев, словно манили продолжить. На шее — мои метки, чуть заметные, но такие, что любой внимательный взгляд поймёт: она принадлежала мне, хотя бы на одну ночь.
Что она со мной сделала? Почему в голове нет ничего, кроме неё? Каждая деталь её — от тонких запястий до длинных пальцев с безупречным маникюром — врезалась в память, как идеальный эскиз, который уже нельзя забыть. Она была вся невинность, заключённая в форме, которая будит самые грязные мысли. И, возможно, именно этот контраст сводил меня с ума.
Её длинные, густые чёрные ресницы бросали мягкие тени на щёки, делая лицо ангельским, и я ловил себя на мысли, что люблю в ней всё — даже упрямый, резкий, колючий характер, с которым мы вчера спорили, словно подростки.
Я осторожно скинул одеяло, поднялся с кровати, стараясь не разбудить её, и вышел в коридор. Воздух за дверью был прохладным, и почти сразу я столкнулся с Владом. Он посмотрел на меня, и его глаза, обычно зелёные, стали холодно-голубыми. Он понял, откуда я вышел.
— Доброе утро, — сказал он, прищурившись. — А как же…
— Сам вчера лоханулся, — усмехнулся я. — Зато теперь она знает, что я тату-мастер.
— То есть… можно вас поздравить? — в его голосе было больше испытующего интереса, чем дружеской радости.
— Ничего не было, — отрезал я.
— То есть? — он нахмурился.
— Влад, твоя сестра девственница. Не мог я.
Он замер, явно пытаясь соотнести это с образом своей сестры. Потом вышел ближе к свету, глаза снова стали зелёными. Он похлопал меня по плечу.
— Больно сделаешь — убью, — сказал он спокойно, без шуток.
— Ты знаешь, Влад, твою сестру я не обижу, — ответил я, глядя прямо.
— Знаю, — кивнул он. — Но у тебя ведь ещё спор.
— Я решу этот вопрос, — сказал я тихо, но твёрдо. — Главное, чтобы она снова начала жить, а не пряталась за ненавистью к себе. Ты её брат, ты сам чуть не возненавидел её за ту правду… а представь, каково ей с этим жить.
Влад отвёл взгляд, но молчал.
— Помимо меня, ей нужен брат, ей нужны родители, — добавил я.
— Ты же знаешь, как она к ним относится, — произнёс он.
— Знаю, — кивнул я. — Но ей это нужно, даже если она пока в это не верит.
Мы с Владом поднялись на верхнюю палубу, и солнце, апрельское, ещё не обжигающее, но уже уверенное в своём праве властвовать над морем, обрушилось на нас золотым теплом. На шезлонге, в позе хозяйки жизни, загорала Танька — её белая кожа уже слегка схватила ровный бронзовый оттенок. Рядом с ней, как всегда, вокруг своей единственной звезды кружил Макс, бросая на неё такие взгляды, будто она была последним глотком воды в пустыне. Егор, в своей привычной манере, стоял чуть поодаль, лениво затягиваясь сигаретой, и, как всегда, выглядел так, будто весь мир обязан подстраиваться под его ритм.